Интеграция против патриотизма. Часть I

Фото: Часть элиты Старой Европы без восторга смотрит на интеграционные процессы на континенте. Версия для печати Постоянный адрес В закладки Оставить комментарий Скопировать адрес

Есть ли будущее у интеграционных блоков? И если да, то какое? Попробуем разобраться в этом вопросе на примере ЕС и его антипода — НАФТА (Североамериканской зоны свободной торговли).

Удивительные приключения ЕС

Итак, немного истории. К концу 1940-х гг. в Западной Европе сложились все предпосылки для активной интеграции. Во-первых, этого хотели американцы; во-вторых, к ней стремились сами европейцы, напуганные двумя мировыми войнами и советскими войсками на Эльбе. При этом традиционная националистическая идеология в течение 1933-45 годов себя дискредитировала, а вид Старого континента, поделенного между двумя мультинациональными империями, наводил на весьма определенные размышления.

Как следствие — идея «Соединенных Штатов Европы» на некоторое время стала весьма популярной. 

В 1951 г. по инициативе министра иностранных дел Франции Шумана был подписан договор об учреждении европейского объединения угля и стали (ЕОУС). В мае 1952 г. члены объединения (Франция, ФРГ, Италия и Бенилюкс) создали Европейское оборонное сообщество (ЕОС). В сентябре того же года началась разработка конституции Европейского политического сообщества (ЕПС). Речь шла уже о федеральной по типу структуре, в компетенцию которой должны были войти внешняя политика и оборона объединения. Предполагалось и создание общего рынка.

Иными словами, евроинтеграция стартовала с места в карьер, однако когда начали обсуждать конкретику, определявшую степень отказа от национального суверенитета, переговоры зашли в тупик. В мае 1954 г. Франция потребовала отложить переговоры по ЕПС, и проект был предан забвению. В августе того же года Национальное собрание той же Франции провалило соглашение по ЕОС. Здесь Париж впервые сыграл свою роль цитадели евроскептицизма, в течение последующих десятилетий он систематически тормозил как углубление интеграции, так и расширение сообщества.     

В итоге евроинтеграция вновь вернулась в экономическое русло. В 1957 г. были подписаны Римские договоры об учреждении Европейского экономического сообщества (ЕЭС) и Евратома. На почве последующих успехов экономической интеграции призрак федерализма еще некоторое время бродил по Европе, однако Франция продолжала успешно играть роль плохого парня. Под сурдинку разговоров о «Европе отечеств» Париж проводил политику «пустого кресла» в ЕЭС. Итогом саботажа стал Люксембургский компромисс, закрепивший практику принятия решений только консенсусом вместо квалифицированного большинства. Параллельно Франция отвергла автономную компетенцию наднациональных органов ЕЭС в каких бы то ни было вопросах. Наконец, правительство де Голля заблокировало вступление в сообщество Великобритании – правда, в основном по антиамериканским соображениям.

Сменивший де Голля Помпиду проявил больше интереса к интеграции. На Гаагском саммите 1969 г. были приняты решения о расширении полномочий Европарламента и создании валютного союза к 1980 г. В 1971-72 гг. в ЕЭС вступили Англия, Дания и Ирландия. Однако эти были последние успехи.

Экономический кризис 1970-х не только затормозил дальнейшую интеграцию, но и поставил под вопрос сохранение уже достигнутого. Уже в конце 1960-х гг. члены сообщества начали сползать к экономическому национализму. С ухудшением экономической конъюнктуры он разыгрался по полной программе – пытаясь оградить свои проблемные отрасли от излишней конкуренции с партнерами, страны ЕЭС занялись скрытым протекционизмом и оголтелым субсидированием; резко увеличилась доля госучастия в частных компаниях и госсобственности.

Таким образом, уже на первом этапе евроинтеграции проявилась несовместимость федералистских амбиций с классическим национальным государством, эталоном коего являлась Франция. Только упадок национальной идеологии, последовавший за потрясениями 1968 г., позволил сдвинуть процесс «федерализации» с мертвой точки. Однако экономические кризисы, осторожно выражаясь, не способствуют интеграции — и всплеск эгоизма в стиле «каждый сам за себя» позволил националистам надолго задавить «федералов».

Новый всплеск интеграционной активности начался в 1980-х и опирался на три фактора. Во-первых, начался экономический подъем – и на этот раз «темой дня» стала глобализация. Во-вторых, наметилось очевидное отставание от США. В-третьих, Франция обнаружила, что «незалежная» политика ведет лишь к утрате влияния – собственных ресурсов Парижа очевидно не хватало для того, чтобы претендовать на роль самостоятельного центра силы.

Результатом стал самый эффектный  рост «объема», «плотности» и мирового влияния ЕС. Лиссабонский саммит 2000 г. зафиксировал притязания Евросоюза на глобальное лидерство, однако тогда же проявились первые признаки перенапряжения. Уже на выборах 1999 г. была отмечена рекордно низкая явка избирателей; к  2005 г. перенапряжение стало очевидным — на референдумах в Нидерландах и Франции провалился проект конституции ЕС. Разумеется, результаты референдумов благополучно обошли, переименовав конституцию в договор, однако федералистская концепция  в очередной раз утратила актуальность.

«Сердечное согласие» и экономический патриотизм

Провал 2005 г. и последующее торможение оказались закономерным результатом столкновения ЕС с системными вызовами. Перечислим только некоторые из них – весьма важные, но при этом редко обсуждаемые. Первый наименее очевиден, но, пожалуй, наиболее грозен. Итак, ЕС – это, прежде всего, франко-германский союз, а потом уже все остальное. При этом именно «сердечное согласие» между Парижем и Берлином стало фундаментом всех успехов ЕС в последние двадцать лет. Парадокс, однако, состоит в том, что оба флагмана интеграции имеют диаметрально противоположные взгляды на ее конечную цель.

Напомню, что французская идея государства-нации предполагает неделимость национального суверенитета, не допускает широкой автономии регионов и национальных общностей. При том идеологема «единая нация – единый суверенитет – единое государство» имеет очень глубокие исторические корни, восходя еще к XVII веку; как следствие — тотальный приоритет национально-государственного уровня над региональным и наднациональным никогда не подвергался сомнению. Сам Европейский союз традиционно рассматривался Парижем как средство укрепления национального престижа и мыслился как межправительственная, а не федеративная структура. 

Напротив, Германия почти всегда существовала в формате децентрализованной империи. Вдобавок, федеративная система, созданная в послевоенной Германии, оказалась на редкость успешной, что порождает стремление немецких политиков распространить ее на ЕС в целом. Так, премьер-министр Баден-Вюртемберга и вице-президент европейской комиссии по делам регионов Эрвин Тойфель полагает, что объединенная Европа должна опираться на «региональные единицы, соответствующие по размеру немецким землям и французским регионам». Последние, в свою очередь, должны разделить полномочия с Евросоюзом в обход национальных государств. В Германии существуют и более радикальные регионалистские подходы, причем зачастую с отчетливым антифранцузским оттенком.

Таким образом, французскому проекту межправительственной «Европы национальных государств» противостоит германская концепция федеративной «Европы регионов». Иными словами, в деле евроинтеграции Париж и Берлин попутчики, а не единомышленники, – и это уже начинает проявляться. Так, пришедший к власти в 2007 г. «голлист» Саркози формально лоялен по отношению к ЕС, однако при этом является последовательным противником регионализма и поборником национально-государственного суверенитета. Парадоксальным образом «голлистское» укрепление суверенитета по отношению к Брюсселю сейчас предполагает ориентацию на Вашингтон.  

Другой – не очевидный, но очень значимый — вызов единству ЕС лежит в сфере экономики. Уже в начале 2000-х гг. общим трендом в континентальной части ЕС («старые европейские страны» – СЕС) стал рост «экономического патриотизма». В целом речь идет о систематической опоре национальных компаний (неважно, государственных или частных)  на «свое» государство в борьбе с зарубежным капиталом – в том числе стран-членов ЕС.  Методы «экономического патриотизма» могут быть самыми разнообразными – от «национально-ориентированных» действий регуляторов до изменений в законодательстве.

Как нетрудно догадаться, лидером «патриотического» движения оказалась Франция. Со всей откровенностью на сей счет высказался  аналитик П. Дефанс, заявив, что его страна никогда не будет решать свои национальные экономические вопросы в рамках ЕС. Позиция других континентальных СЕС менее радикальна, но находится в том же русле. Например, в 2005 г. управляющий Банком Италии поддержал приобретение Banca Antoveneta Spa другим кредитным учреждением — Banca Popolare Italiana, хотя предложение голландского ABN Amro было явно выгоднее. В том же духе зачастую действуют немцы, испанцы и другие.

Разумеется, пока размах «патриотизма» не идет ни в какое сравнение с 1970-ми гг. Однако весьма показательно, что его второе пришествие состоялось не на фоне кризиса, а уже в период экономического подъема. При этом речь отнюдь не идет о мерах, призванных компенсировать разницу в уровнях экономического развития. В позицию взаимной обороны становятся члены «ядра» ЕС, примерно равноценные по экономическому потенциалу.

Таким образом, хотя провал референдума обычно интерпретируется как стихийный низовой протест граждан СЕС против издержек евроинтеграции, в действительности за ним стоят интересы и политика огромного сегмента национальных элит. Так, множество крупных европейских компаний давно превратились в типично бюрократические структуры с соответствующим менталитетом; снятие межгосударственных барьеров в ЕС они рассматривают не как новую возможность, а только как вызов комфортному «гомеостазу». В общем, можно констатировать, что противоречие между «имперским» проектом Евросоюза и интересами «националов» отнюдь не устранено; хуже того – оно неустранимо.

Петр Великий

При этом скрытый евроскептицизм национальных элит опирается на явный низовой протест против политики Брюсселя. Так, уже начиная с 1999 года в странах СЕС начинают показывать впечатляющие результаты на выборах праворадикальные движения – Народный фронт во Франции (Ле Пен – во втором туре президентских выборов 2002 года), неофашистская Республиканская партия в ФРГ, хайдеровская Партия свободы в Австрии; те же симптомы проявились в Италии и Нидерландах.

Каждая такая победа вызывала всплеск энтузиазма у российских «националистов» – и совершенно зря.  Дело в том, что идеология европейских «национальных революционеров» содержит один нюанс, который у нас стараются не замечать. Так, главным фигурантом антииммигрантской риторики Ле Пена был польский водопроводчик Петр, а вовсе не арабский дворник Ахмет. Причем дело здесь отнюдь не в поразившей лидера французских националистов политкорректности, ибо чудовищный призрак Петра возник не только на выборах 2002 г., но и перед референдумом 2005-го.

Равным образом Республиканская партия ФРГ шла на выборы под лозунгом «никакой свободы передвижения для граждан стран ЦВЕ, вступающих в ЕС»; наезды на турок оказались на втором плане. Национальный пафос Хайдера адресовался по большей части полякам – «нации автомобильных воров»; русским – «экспертам по вымогательству и шантажу»; прочим восточным европейцам; и лишь в самом низу списка фигурировали албанцы & Ko. В программе бельгийского Фламандского блока заявление о том, что «Европейский союз должен быть ограничен странами, принадлежащими к европейской цивилизации», спокойно уживается с призывами к дискриминации выходцев из «новых европейских стран» (НЕС).

Кстати, примерно поэтому попытки наших националистов побрататься с европейскими «единомышленниками» натыкаются лишь на брезгливое недоумение со стороны последних. Так, организованная ДПНИ в конце прошлого года «Международная конференция националистов Европы и США» привлекла лишь двоих «экспатов» — грека и немца. Последнее не удивительно: для европейских ультраправых призывы Поткина создать единый «белый» фронт для борьбы с «черными» — это то же, чем для самого ДПНИ были бы призывы таджиков создать единый индоевропейский фронт для борьбы с узбеками.

Иными словами, для большинства европейских обывателей выходцы из ЦВЕ зачастую являются более раздражающим элементом, чем приезжие с юга, – и причины этого вполне фундаментальны. С одной стороны, большинство европейцев отнюдь не склонны рассматривать арабов и представителей других неевропейских народов как угрозу геополитическому порядку. Так, любимые в нашем отечестве крики о скорой исламизации Старого континента на нем самом мало кто воспринимает всерьез, – просто потому, что 90% арабских подростков в той же Франции не знают, в какой стороне находится мечеть (их регулярно посещает 5% формально мусульманского населения страны; регулярно молится – треть). Равным образом известные иммигрантские бунты не несли никакого этно-религиозного оттенка и никак не затронули «белые» кварталы.

С другой стороны, на бытовом уровне иммигранты из ЦВЕ выглядят намного «неудобнее» южан. Так, последние практически не конкурируют с коренным населением за рабочие места, но при этом создают их для «белого» среднего класса. Напротив, выходцы из НЕС прямо угрожают экономическому благополучию «аборигенов». Далее, уровень криминогенности выходцев из Восточной Европы выше, чем у арабов и, тем более, турок. Так, в 2007 г. 70% преступлений в Италии были совершены гражданами Румынии; население немецких тюрем тоже имеет вполне определенный национальный состав. При этом выходцы из ЦВЕ гораздо более склонны к тяжким преступлениям и созданию мощных преступных сообществ с трансграничными связями.

Как следствие — ксенофобские настроения в СЕС вовсе не являются маргинальными – напротив, они охотно берутся на вооружение системными политическими силами. Промежуточным  итогом такой ситуации стало принятое под давлением Германии и Австрии решение о 5-7-летнем моратории на открытие европейского рынка труда для граждан НЕС. Кое-где были приняты и более радикальные меры. Так, в Италии в 2007 г. было принято решение о депортации граждан Евросоюза, совершивших преступление на ее территории. Оппозиция настаивала на превентивной депортации всех, кто не имеет средств к существованию. Наконец, эффектное выступление национал-маргиналов на последних выборах в Европарламент фиксирует раздражение не столько против «черных», сколько против «белых» иммигрантов. Очевидно также, что рост безработицы в СЕС будет иметь вполне определенные последствия. 

Евгений Пожидаев

Продолжение статьи читайте на сайте «Росбалта» в ближайшее время.