Терпимость в мир несут победители

Мы уже давно не мечтаем, чтобы люди, а тем более народы, любили друг друга – мы уже согласны, чтобы они друг друга хотя бы терпели. Но терпимости и впереди что-то не видать, да и позади не просматривается никакого золотого века…Терпимость слабо уживается с жаждой людей, а тем более народов, первенствовать и блистать.

Социальный философ Майкл Уолцер пришел к выводу: толерантность к чужим богам и обычаям впервые возникла лишь в империях, поставленных перед необходимостью держать в повиновении множество племен и народов. Относительный межнациональный мир возникал тогда, когда власть оказывалась равноудаленной от этнических групп и равнобезразличной к их внутренним разборкам: молитесь, судитесь, женитесь, трудитесь и развлекайтесь как вам нравится, только платите положенную дань деньгами или натурой и не вздумайте посягать на установившийся имперский порядок!

Рискну предложить общую формулу: терпимость несут в мир победители, желающие спокойно наслаждаться плодами своих побед. Униженные же и оскорбленные накапливают праведную ненависть, подкрепляя силы  сказками о собственной избранности и исключительности. Это изменить невозможно – потребность в самооправдании принадлежит к числу базовых социальных инстинктов.

Поэтому количество толерантности в мире можно увеличивать единственным способом – уменьшая число людей, ощущающих себя побежденными. Для этого же необходимо увеличивать число критериев успеха, число карьерных лестниц, по которым можно подниматься, не задумываясь о том, выше или ниже тебя оказались люди, карабкающиеся по другим лестницам. Чтобы разбить сплоченность наиболее опасных обойденных меньшинств и оставить их без лидеров, мудрые императоры старались даже облегчить социальное продвижение их наиболее энергичных, храбрых, честолюбивых и одаренных представителей. Как бы ни протестовали противники "позитивной дискриминации" из других меньшинств, менее опасных, хотя и тоже обделенных.

Национальная терпимость возникала и сохранялась в империях, управлявшихся аристократией, достаточно прагматичной, чтобы не начинать войн из-за расхождений в метафизических вопросах, и достаточно идеалистичной, чтобы чувствовать ответственность за сохранение коллективного наследия. Имперская аристократия должна быть и достаточно патриотичной по отношению к народу-основателю (завоевателю), чтобы сохранить его обеспечивающее всеобщую стабильность доминирование, но и достаточно космополитичной, чтобы не стремиться к его тотальному господству. Поэтому она без ущерба и даже с пользой для общего дела может принимать в свои ряды значительную долю инородцев. Избыток идеализма и мононационального патриотизма "хозяев страны" ведет к войнам и всеобщему одичанию, избыток цинизма и космополитизма — к распаду.

Однако в эпоху либерально-демократическую, когда прежние хозяева утратили либо власть, либо решимость, либо ответственность за коллективный миропорядок, встал новый вопрос: как сохранить взаимную терпимость в доме без хозяев, не превратив его во всеобщий дом терпимости? Или, если угодно, как сохранить терпимость в доме, где хозяевами являются все. В этом и заключается тот вызов, на который сегодняшний цивилизованный мир не знает ответа. А чтобы вернуться к прежнему, имперскому ответу, он должен отказаться от цивилизованности, как он ее понимает.

Назад к пилатчине?

Возникает вопрос, откуда толерантность бралась в государствах, вроде Франции, уничтожившей свою аристократию единым махом, или Америки, собственной аристократии не имевшей? Ответ прост: ни республиканская Франция, ни демократическая Америка никогда не жили без "хозяев" — без хранителей культурного генотипа, способных навязать его "пришельцам".

Во Франции эти хозяева — охваченная великой грезой радикальная элита — выказали величайшую терпимость к запросам социальным и величайшую нетерпимость к запросам национальным. Ассимиляционный лозунг "Мы все французы!", сформировавшийся на гребне революционного энтузиазма, безупречно функционировал до последних десятилетий. Национальное единство не желало признавать ни сословных, ни региональных, ни каких бы то ни было иных групповых прав: есть только Народ и Индивид. Однако в ту пору пределом мечтаний немногочисленных иммигрантов тоже было социальное слияние с народом-гегемоном, а молиться своим богам, читать своих поэтов и лакомиться своими блюдами они были вполне согласны и частным образом.

Равновесие нарушилось лишь после распада колониальной империи, когда в метрополию хлынул поток, прежде всего, арабов-мусульман. Отчасти из-за их количества, но еще более из-за всеобщего национального подъема, ассимиляция начала представляться унижением, а то и кошмаром. И это случилось именно тогда, когда хозяева почти утратили оба главных стимула ассимиляции: стало почти нечем устрашать и почти нечем соблазнять — пришельцы уже и так обладали гражданским равенством.

Французских патриотов сегодня удручает желание французских мусульман носить в общественных местах свою национальную одежду, хотя следовало бы радоваться, что они пока что не претендуют на образовательную и территориальную автономию. Еще вопрос, удовлетворятся ли они в будущем чем-нибудь вроде "миллетов" (самоуправляющихся религиозных общин, которые допускала Османская империя для гяуров) — ведь наиболее пассионарные лидеры меньшинств в глубине души нацелены не на равенство, а на превосходство. Это общий закон: униженным и оскорбленным не свойственна терпимость.

В США подобные конфликты, казалось бы, должны были начаться сразу же, как только в страну хлынули волны итальянцев, ирландцев, греков, евреев, армян… Однако каждая новая волна пришельцев встречалась с мощным квазинациональным ядром хозяев, чье право на доминирование ни у кого не вызывало сомнений. Американская греза, соединенная с экономической и политической властью ее носителей, была настолько могущественной, что иммигранты и помыслить не могли поставить с ней рядом остатки своих жалких преданий. А вот когда их потомки поднялись на борьбу за права своих родословных, у хозяев не нашлось уже ни достаточно тяжелого кнута, ни достаточно сладкого пряника.

Углубление этого многостороннего конфликта сегодня патриотам-пессимистам внушает страх распада страны, превращения ее в огромную Югославию. Однако законных средств противостоять такой перспективе почти нет — разве что отказаться от признания каких бы то ни было групповых прав, оказывать государственную поддержку исключительно традиционной "американской" культуре. Перспективы политики столь мягкого "кнута" остаются такими же неясными, как перспективы политики "пряника" — мультикультурализма, требующего в равной степени поддерживать все культуры. Пока что видеть мир разделенным на соперничающие группы более других стремятся сами меньшинства, вернее, их лидеры.

При этом ассоциации, образующиеся для устройства личных социальных дел (гомосексуалисты, инвалиды…) далеко не столько опасны, как национальные ассоциации, ибо последние вырастают из потребности человека ощущать себя частью чего-то бессмертного. Поэтому многонациональные государства никогда не сумеют примирить свои национальные группы, если не заставят их поверить в какую-то новую общую сказку, которая бы не отвергала их прежние грезы, но отводила им какое-то почтенное место внутри новых.

Однако найти национальным меньшинствам приемлемое для них место на новой родине недостаточно — нужно, чтобы они не чувствовали униженными не только себя, но и свою историческую родину. И для этого нынешним народам-лидерам — Западу в широком смысле слова — по-видимому, имеет смысл как-то воспользоваться уроками былых имперских народов. Прежние хозяева следили за соблюдением порядка на имперском уровне, не вмешиваясь во внутренние разборки покоренной мелюзги (пока они не грозят излиться наружу). Может быть, и новым лидерам нужно больше сосредоточиться на отношениях между государствами и резко снизить вмешательство в их внутренние дела? Если даже эти дела будут оскорблять наше нравственное чувство, возможно, такая политика окажется наименьшим злом.

После сериала "Мастер и Маргарита", должно быть, уже все запомнили, как Пилат, всей душой сочувствуя Иешуа, все-таки не отменяет приговор национального суда. Страшно сказать, но может быть, именно Пилат нес людям не меч, но мир… К счастью, сегодняшний выбор можно сделать гораздо менее ужасным, предоставив Иешуа политическое убежище в метрополии. Но вот чего Пилат ни за что бы не позволил в Кондопоге: приезжим купцам иметь собственную армию, а местному населению — громить этих самых купцов. Говорят, правда, что уже и сами легионеры были перекуплены приезжими – ну, если хозяева страны готовы продать свое первородство, тогда пенять не на кого.

Толерантность по расчету и толерантность по любви

Терпимость как чувство нам практически неподвластна — невозможно быть толерантным к тому, что внушает страх: страх автоматически порождает ненависть. И очень часто, увы, совершенно обоснованную. В том смысле, что страх наш имеет под собой все основания.

Однако вынужденная терпимость, благодаря которой каждая из сторон готова терпеть другие в надежде на лучшие времена, когда удастся их подмять, будет весьма хрупкой и ненадежной, если эту нужду каким-то образом не обратить в добродетель, не представить позитивной ценностью, а не просто наименьшим злом. Поэтому формирование прочной толерантности требует таких аргументов и образов, которые изображали бы ее продолжением уже давно принятых, легитимных и уважаемых ценностей, принципов и целей общества.

Скажем, таких.
Поддержание конкурентной среды: социально близкие нам группы и ценности могут укрепляться и развиваться лишь в состязании с соперничающими.
Отсутствие точных границ между пороками и достоинствами.
Холизм (органицизм): общество — сложный организм, каждая часть которого, даже нам неприятная, выполняет какую-то функцию, устранение которой наносит организму ущерб (в организме лишних органов нет).
Милосердие: уничтожение слабых социальных групп, даже и не приносящих никакой пользы, неизбежно увеличивает допустимый уровень жестокости также среди сильных и полезных.
Истина: интересы и предрассудки каждой социальной группы невольно искажают восприятие мира, поэтому всесторонняя социальная истина заведомо не может быть достигнута без уважения к мнениям, радикально отличающимся от наших собственных.
Красота: эстетически привлекательный образ общества невозможен без его многообразия, которое неизбежно бывает противоречивым.

Последний пункт, пожалуй, самый сложный и для понимания, и для исполнения. Эстетически разнообразие не имеет никаких априорных преимуществ перед единообразием Собственно, искусство есть единственное средство воспитания любви к разнообразию, равно как и к чему бы то ни было другому. Воздействие искусства далеко не абсолютно, но других средств просто не существует.

Жизнь или честь?

Слово tolerantia на языке древних римлян означает терпение. И что же труднее вытерпеть – страх или унижение? Или, еще более заостряя, что важнее – жизнь или честь? Однако, если у индивида этот мучительный выбор всегда существует, то у народа, у нации его просто нет, так как унижение для них и означает смерть, распад: для нации честь и есть жизнь. Нация может жить лишь аристократическими ценностями, ибо людей объединяет в нацию, прежде всего, стремление обрести или сохранить достоинство, то есть чувство причастности к чему-то прекрасному, почитаемому и бессмертному, или уж хотя бы долговечному.

Становление наций, по-видимому, не случайно сделалось особенно бурным именно в эпоху упадка религии. И распад их, скорее всего, сделается возможным не ранее, чем массы обретут какие-то новые формы утоления потребности идентифицироваться с чем-то великим. А до тех пор национальные унижения будут переживаться гораздо более мучительно, чем личные. Ибо чувство ничтожности, которое пытаются заронить недруги, почти каждый имеет возможность компенсировать в кругу друзей, тогда как те, кто посягает национальное достоинство, стремятся отравить само лекарство, для большинства едва ли не единственное, которое способно хоть отчасти смягчить ощущение экзистенциальной заброшенности. Национальное унижение ничем компенсировать невозможно. Национальное чувство может быть либо неподкупным, либо никаким.

Сто лет назад интеллигентные российские евреи, уже тогда пытавшиеся сделать ставку на политкорректность, пеняли Жаботинскому, что у русской интеллигенции нет своей национальной партии, в черную же сотню идет только чернь — надо и нам последовать примеру русских. И отец российского сионизма отвечал примерно в таком духе: русские интеллигенты не идут в националистические партии потому, что в большинстве своем не ощущают угрозы национальному доминированию, а потому и не проявляют ксенофобии – они не боятся инородцев, потому что уверены в своей силе. А когда почувствуют неуверенность, потеряют и терпимость, потянутся в национальные партии.

Терпимость приходит только к тем, кто уверен в своем могуществе. А потому и к русским национальная терпимость вернется не раньше, чем они снова почувствуют себя сильными. В этом заинтересованы все, но национальные меньшинства — более других. За все либеральные попытки разъяснить русским их скромное место в мироздании будут расплачиваться, прежде всего, национальные меньшинства – на это у русских всегда хватит добровольцев.

Исторический опыт показывает, что до самого последнего времени народам удавалось жить в относительном мире лишь в тех домах, у которых был могущественный и расчетливый хозяин. Имперская или национальная элита уверенного в себе большинства. Которая одних ассимилировала, а других разделяла и властвовала, соблазняя потенциальных лидеров национальных движений индивидуальными карьерами внутри имперского тела за пределами их национальных гетто – вечных питомников фанатизма и социального прожектерства.

Поэтому, вместо того чтобы раздражать русских упреками в недостатке толерантности, было бы неизмеримо более мудро укреплять в них уверенность, что их достоянию ничто не угрожает. А для культурного и политического доминирования русских и в самом деле пока нет никакой серьезной угрозы. В России пока еще не видели серьезных национальных конфликтов, а видели только межличностные, в которых сталкивались интересы людей разных национальностей. Национальные меньшинства внутри России пока не посягают ни на отдельную территорию, ни на отдельную долю во власти, ни на государственные права своего языка или собственного образования.

Однако люди не умеют еще различать доминирование бытовое и государственное, культурное. А потому со стороны государственной власти было бы разумно как-нибудь ненавязчиво, но настойчиво открывать простым людям глаза на то, что ни одно национальное меньшинство ни в чем не претендует на особую долю государственного масштаба.

Тогда как в США все это разворачивается полным ходом, а испанистская диаспора вообще наступает англосаксам на пятки. Глобализация размывает не только традиционные общества, но и, обратной волной, те государства, которые ее порождают. Борьба пока что ведется в относительно респектабельных формах, но, поскольку интеллектуальная элита, поставившая на мультикультурализм и политкорректность, и простой народ, желающий сохранить доминирование исконного "англосаксонско-протестантского" образа жизни, оказываются по разную сторону баррикады, то весьма вероятно, что его рано или поздно приберут к рукам крутые ребята, ставящие волю выше интеллекта.

Это пока что не наши проблемы, но США – империя такого масштаба, что все ее серьезные внутренние конфликты обречены рано или поздно обретать всемирный характер. Отцы-основатели американской демократии вместе с продолжателями их дела до самого последнего времени были страшными ксенофобами, бдительно оберегающими американскую идентичность, а потому неуклонно стремившимися и территориально, и культурно растворить пришельцев, временами ограничивая, а иногда и вовсе прекращая их приток. Это была ксенофобия умная, добивающаяся искомого результата.

Однако бывает и ксенофобия глупая, усиливающая отчужденность "чужаков", но не позволяющая от них избавиться. Конфликтующая с ними на бытовом уровне, укрепляя тем самым стену их незримого гетто.

Слабость сильных

Нетерпимость в мир несут не сильные, а слабые, и это мало замечается лишь потому, что у них недостает сил натворить особенно много ужасов. Главные ужасы начинаются тогда, когда слабыми начинают воображать себя сильные.

К сожалению, русские в последние годы начинают ощущать себя обитателями некоего гетто на обочине "цивилизованного мира". При этом намечаются и вполне традиционные способы разорвать эту границу. Первый способ – перешагнуть границу, сделаться большими западниками, чем президент американский. Второй – объявить границу несуществующей: все мы, мол, дети единого человечества, безгранично преданного общечеловеческим ценностям. Третий – провозгласить свое гетто истинным центром мира, впасть в экзальтированное почвенничество. И четвертый, самый опасный – попытаться разрушить тот клуб, куда тебя не пускают. А для начала — хотя бы сорвать зло на отдельных чужаках, пытающихся проникнуть на территорию, которая представляется ее теряющим разум защитникам неким последним островком надвигающегося чужеземного потопа.

Сравнительно недавно мне пришлось обсуждать проблему национальной терпимости при участии двух-трех правозащитников, двух-трех авторитетных представителей национальных диаспор и некоторого количества случайной публики. Ведущий, милейший немолодой профессор, как водится, начал с того, что Россия, а в особенности Петербург всегда славились межнациональным миролюбием, хотя "инородцев" сто лет назад в процентном отношении здесь было не меньше, а больше. Почему же мы, русские, сегодня начинаем утрачивать нашу исконную национальную толерантность? Ответ "потому что мы впервые почувствовали угрозу своему национальному доминированию" так и не прозвучал. Всё, как водится, тут же свелось к обвинению и защите государственной власти. Правозащитники и лидеры национальных общин ее обвиняли, наиболее отважные "простые люди", хотя и дрожащим голосом, но пытались защищать: расшатывая, мол, авторитет государственной власти, мы разрушаем единственную силу, которая способна защитить нас от националистического экстремизма. "Так что же, мы должны ее только хвалить?!"- был дан дружный отпор.

На самом деле, национализм повсюду вырастал и вырастает снизу, и власть чаще всего противится ему как всякой бесконтрольной силе, пытаясь оседлать и канализировать его лишь тогда, когда возникает опасность, что в противном случае он оседлает ее сам. Об этом или никто не слышал, или отводил России какой-то особый путь: у нас национализм выращивается и покрывается властью. Однако бороться с нею, согласно правозащитному дискурсу в его юридической версии, следует ее же собственными руками: если девчушку с восточным разрезом глаз на улице оскорбляет какой-нибудь бугай, она должна тащить его в участок, прихватив подмышку двух свидетелей, и требовать возбуждения уголовного дела именем той самой власти, которая поощряет националистов. А чтобы свидетели не боялись против них выступить, нужно добиться от власти программы защиты свидетелей. Иными словами, нужно добиться, чтобы власть наконец-то начала регулярно сечь сама себя.

Представитель одной из кавказских диаспор с горьким акцентом заметил, что завести уголовное дело об оскорблении национального достоинства практически невозможно – если тебя не унизят еще больше, и то ладно, и такую безнаказанность наверняка поддерживает кто-то в окружении президента. Психологически это совершенно понятно: допустить, что простые люди отторгают тебя по собственной воле, слишком уж обидно – гораздо приятнее сосредоточить все зло в верхних эшелонах власти. Понять, что все его беды являются не плодом личного невезения, а закономерным результатом некой всеобщей тенденции, он не хотел. И еще раз гневными выкриками подтвердил, что главными носителями нетерпимости являются униженные и оскорбленные, когда сила хотя бы ненадолго оказывается на их стороне. И русская публика тоже подтвердила оборотную сторону этого закона: сила и уверенность порождают великодушие – все сидели, не поднимая глаз, а после потихоньку разошлись, не проронив ни единого упрека и никак не напомнив, что тоже собирались поговорить о своих обидах.

Но разыгравшаяся печальная сцена открыла с полной очевидностью: ему больнее, чем нам, он слабее, чем мы. А слабых способны бить лишь отпетые сволочи. Люди только должны быть уверены, что тот, кого бьют, действительно более слаб, чем они сами. Брать же под защиту тех, кого ты считаешь сильнее себя, способны лишь очень немногие в каждом народе – равно как сочувствовать тому, кто представляется более счастливым. Можно по этому поводу грустить, можно возмущаться,- нужно только понимать при этом, что возмущаешься несовершенством человеческой природы, повелевающей каждому принимать свои интересы ближе к сердцу, чем чужие.

Вообще-то, прогрессивное человечество давно разработало благородные принципы, согласно которым сильные должны обращаться со слабыми. Но, по-видимому, ему трудно вообразить, что слабыми, униженными себя могут чувствовать и русские. По этой, а также по многим другим причинам равноправное вхождение России в престижный клуб доминирующей цивилизации дело десятилетий, если только это вообще когда-нибудь осуществится. А причастность к вечности и хотя бы не слишком редкие восхищенные взоры мирового сообщества необходимы уже сегодня.

Однако и то, и другое создается, прежде всего, научной и культурной элитой. Вот ее-то укрепление и развитие является наилучшей профилактикой ксенофобии. Когда имена и достижения русских ученых, музыкантов, режиссеров, писателей, инженеров (равно как спортсменов и предпринимателей) будут почтительно повторять на международной арене – только тогда в России начнет ослабевать то опаснейшее для всего человечества ощущение, что западный мир тоже сговорился не выпускать нас из какого-то незримого гетто.

Кто спорит, повышение уровня и качества жизни наиболее обделенных — важнейшая гуманитарная и государственная задача. Но создание условий для развития наиболее одаренных есть вопрос национального выживания. Поэтому все программы борьбы с бедностью я дополнил бы приоритетнейшим национальным проектом

Александр Мелихов, заместитель главного редактора журнала "Нева"