Что думает Китай? Часть вторая

What does China think? Mark Leonard FOURTH ESTATE London 2008 

Книга Марка Леонарда "Что думает Китай?" — явление  уникальное. Марк Леонард — директор первого общеевропейского исследовательского центра — Европейского совета по международным отношениям, имеющего филиалы в Берлине, Варшаве, Лондоне, Париже, Риме, Софии. Леонард поставил себе задачу разобраться в хитросплетениях внутрикитайской интеллектуальной жизни.

Он посвятил несколько лет изучению китайских интеллектуальных центров и беседам с ведущими учеными-идеологами из Поднебесной, чьи идеи определяют направление движения КНР в будущее. Можно сказать, что книга Леонарда — своего рода энциклопедия внутрикитайской интеллектуальной жизни.

"Западную демократию можно сравнить с походом в ресторан, где, в зависимости от того, что вы выберете в меню, для вас будет готовить итальянский, французский или немецкий шеф-повар. В случае китайской демократии мы всегда имеем одного шеф-повара — Коммунистическую партию Китая (КПК), но выбор блюд, которые можно заказать этому шеф-повару, все время растет", — полагает политолог Фан Нин (Fang Ning), работающий в Китайской академии социальных наук.

Прежде чем рассказывать о китайском понимании демократии, следует упомянуть о трех "болевых точках", присутствующих  в общественном сознании Китая или, во всяком случае, элиты страны. Эти болевые точки во многом определяют отношение к демократии.

Во-первых, это распад СССР, который последовал незамедлительно за горбачевской политикой либерализации. СССР долгое время был для Китая образцом, с которого копировалось буквально все – от структуры правительства до конкретных политических слоганов и лозунгов. Россия воспринималась китайцами как более успешная страна, в том числе в области высоких технологий и международного авторитета, как "большой брат", — так что коллапс горбачевского Советского Союза и последовавшее за этим разграбление государственных ресурсов мгновенно образовавшейся "капиталистической мафией"  произвели на Китай огромное впечатление. У китайской элиты нет никаких сомнений относительно произошедшего с СССР: руководством страны была совершена ошибка, когда политическая либерализация опередила  экономические реформы. Китай не хочет повторить эту ошибку.  

Во-вторых, это собственный китайский опыт с так называемой "народной демократией" времен культурной революции. Попытки Мао покончить с буржуазными элементами и буржуазным сознанием ввергли страну в десятилетие хаоса и насилия. Многие нынешние китайские интеллектуалы прошли через систему "перевоспитания в крестьянских и рабочих коллективах". При этом немалое число этих людей тогда искренне верили, что "хождение в народ" откроет им некие глубинные истины. На практике этот опыт был ужасен, и китайская интеллигенция в конце концов  перестала воспринимать  крестьян и рабочих  как соль земли. Китайская интеллектуальная элита имеет определенные опасения, что если в стране провести свободные выборы, то они могут выпустить джинна насилия обратно и разгневанные массы простого народа направят свою энергию против нарождающегося среднего класса и прозападного стиля жизни преуспевающих городских жителей.

В-третьих, это Тайвань. Это островное государство, которое воспринимается в КНР исключительно как отколовшаяся провинция, почти 50 лет успешно развивалось при исключительно автократическом режиме, прежде чем на Тайване прошли первые выборы. Президентские выборы, состоявшиеся первый раз в 1996 году, на взгляд китайских обозревателей, принесли Тайваню куда больше проблем, чем чего-либо положительного. Коррупционные скандалы и нестабильность – главные последствия выборов.

В Китае полагают, что выборы преследовали, прежде всего, одну цель – способствовать выработке и демонстрации другим странам особой тайваньской идентичности. Лидеры Тайваня считают, что всенародное голосование — путь к официальной независимости и освобождению от китайской военной угрозы.

Однако то, что справедливо для Тайваня, может оказаться не менее оправданным и для других китайских обособленных провинций. В первую очередь, — для Тибета, который, очевидно, не хочет быть частью КНР; во вторую, — для уйгур и исторически принадлежащей им Синьцзянской провинции. За этим может последовать и "пробуждение" других идентичностей, пока еще дремлющих в составе единого Китая. КНР, как и бывший СССР, скорее империя, чем национальное государство. Таким образом, демократия в современном западном ключе сулит стране хаос и дезинтеграцию.

Однако это не значит, что китайская элита не думает о демократизации. Одна из восходящих звезд Пекинского университета политолог Пань Вэй (Pan Wei) полагает, что Запад сам не понимает сути своей политической системы и что демократия и диктатура закона отнюдь не являются двумя неотъемлемыми частями целого. Скорее наоборот, они постоянно оказываются в конфликте. И если развитые страны могут себе позволить балансировать на грани хаоса, совмещая то и другое, то для развивающихся государств такие попытки крайне опасны. Те же развивающиеся страны, которые отдали приоритет демократии, незамедлительно погрузились в хаос, как, например, Югославия, Руанда и Ангола. Демократия привела к популизму, который вызвал к жизни национализм и последовавшие за ним насилие и экстремизм. Гораздо более приемлемыми примерами для Китая являются Сингапур и Гонконг, которые сделали выбор в пользу диктатуры закона и не торопятся с построением демократии.

Партийная элита весьма благосклонно воспринимает рассуждения такого рода и "демифологизацию" демократии, которую, по мнению китайцев, Запад превратил в своего рода религию. Китай склоняется в сторону укрепления диктатуры и главенства закона, но при этом стремится расширить базу граждан, так или иначе участвующих в выработке политического курса.

Более того, китайские идеологи отмечают, что западная модель демократии, построенная на обязательной многопартийной системе, и сама находится в кризисе. Все больше людей на Западе проникается недоверием к системе выбора между двумя партиями, по сути мало отличающимися в своей политике. Западные лидеры вынуждены возвращаться к истокам демократии, организуя референдумы по наиболее значительным для народов вопросам. Тот же процесс происходит и на региональном уровне, где на смену партийным выборам приходят референдумы, общественные слушания и публичные дискуссии.

Идеологи КНР внимательно следят за этими процессами и полагают, что именно такой путь к демократии приемлем для Китая. Как утверждают представители китайской элиты, времена Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина, когда один человек мог принимать судьбоносные для страны решения, безвозвратно ушли в прошлое. Сейчас все решения принимаются руководством КПК на основе многочисленных общественных слушаний, экспертных обсуждений и  глобальных опросов общественного мнения. Именно такая модель "дискуссионной демократии", не подразумевающая общенародных выборов и многопартийной системы, считается в Китае наиболее перспективной. И это не отвлеченные рассуждения. Модель внедряется на практике.  

Хотите посмотреть на будущее страны, поезжайте в Чунцин, – говорят в Китае. Этот огромный город мало кому известен на Западе и в России. Между тем, этот мегаполис абсолютно уникален не то что в китайском, а и в мировом масштабе. В Китае есть четыре города центрального подчинения – то есть самостоятельные административные единицы, как у нас, в России, — Москва и Санкт-Петербург. Это Пекин, Шанхай, Тянцзин и Чунцин. По всем показателям Чунцин, расположенный в верхнем течении реки Янцзы, на голову опережает три других, гораздо более известных на Западе, города.

Так, по  данным агентства "Синьхуа", население Чунцина составляло 30,429 млн человек еще в 1997 году, и, как пишут, оно увеличивается приблизительно на полмиллиона человек в год. Подведомственная городу территория составляет 82,4 тыс. кв. км, что в 2,4 раза больше площади Пекина, Шанхая и Тянцзина вместе взятых. В составе города 43 административных подразделения, включая округа и уезды, при этом 83% населения города составляют крестьяне. Таким образом, это не просто город, а огромный агломерат, на территории которого можно отработать самые разные модели управления. Добавим к этому, что город имеет уникальную историю, насчитывающую 3000 лет, и неоднократно играл роль столицы различных китайских царств. Да и в XX веке ему доводилось брать на себя функции столицы.  

Этот город — своего рода лаборатория управленческих идей. Городское правительство организовало за последние годы свыше 600 публичных слушаний. Граждане обсуждали такие вопросы как тарифы на общественный транспорт, воду, электроэнергию, газ, дорожные сборы, образовательную систему и систему здравоохранения. Обсуждаются и вопросы о компенсациях крестьянам, чьи земли реквизируются для развития города. Всего в слушаниях участвовали около 100 тыс. человек. Эксперимент важен для всего китайского общества, поэтому за ним внимательно следили как лидеры страны, так и центральная пресса.

По ходу дела стало ясно, что есть определенные проблемы, связанные с  системой представительской демократии. Если осуществлять репрезентацию тех или иных слоев и районов через представителей, то эти делегаты очень быстро начинают преследовать скорее свои собственные, чем общественные цели. Если же вовлекать в слушания случайных людей, то они оказываются мало осведомленными о сути вопроса и могут принять неэффективные решения, продиктованные недостатком знаний и опыта.

В результате решено было опробовать новую модель участия граждан в принятии решений — так называемое совещательное голосование (deliberative polling). Предположительно, этот метод берет начало в древних Афинах и принципиально отличается от современных западных моделей. Его современный вариант был разработан ученым Стенфордского университета Джеймсом Фишкиным. Этот метод предполагает формирование случайной выборки граждан для принятия того или иного решения. Однако перед тем, как эти граждане проголосуют, они вовлекаются в процесс консультаций с экспертами и заинтересованными сторонами; таким образом они получают достаточно полное представление о сути проблемы и выносят свое решение на основе этих знаний, пропуская их через свои представления о том, что правильно, а что нет.

По большому счету китайская политическая система  изменилась за последние годы ничуть не меньше, чем экономика, однако эти перемены малозаметны и малопонятны со стороны. При подготовке очередного, 11-го пятилетнего плана развития Китая в процесс обсуждения и консультаций  были вовлечены более 100 академических институтов, причем их представители действительно имели право голоса. Участвовали в составлении плана и представители регионов и отдельных министерств. Руководство КПК считает, что решения сегодня принимаются на научных и демократических основаниях. В то же время на Западе китайскую модель склонны называть технократической – просто потому, что она отличается от западного видения демократии.   

Чувствительным вопросом внутрикитайской жизни остается свобода прессы. Это также один из пунктов, по которому Китай регулярно подвергается жесткой западной критике. Особенно интересно проследить это на примере Интернета. Как метафорически замечает Леонард, Интернет в чем-то сродни погоде: вы можете прикрыть голову, когда идет дождь, но не способны изменить погоду. Усилия таких стран как Вьетнам, Бирма, Иран, Тунис огородить собственное интернет-пространство не принесли им особого успеха. Более жестко поступила Саудовская Аравия, направив весь трафик через одного провайдера, который  должен внимательно отслеживать, чтобы в страну не проникло ничего "антиисламского".

Китай в 60 раз больше Саудовской Аравии, так что организовать тотальную цензуру весьма непросто. По мнению экспертов, в системе тотальной слежки в китайском Интернете задействовано около 100 тыс. человек: речь идет о наблюдении за содержанием сайтов (некоторые из них блокируются) и за перепиской. Однако тем, которые рассматриваются китайскими властями как подрывные и опасные, не так уж много. Это Тибет, Тайвань, события на площади Тяньаньмэнь и Фалуньгун.

Последнее требует пояснения: Фалуньгун – "духовный путь существования", развившийся из одного из направлений традиционных упражнений цигун. Отцом-основателем этого пути стал Ли Хунчжи. В 1992 году Ли Хунчжи представил Фалуньгун группе учеников. Вскоре новая версия духовно-физической практики стала популярна повсюду в Китае. В 1994 году Ли Хунчжи написал  книгу  "Чжуань Фалунь" (Zhuan Falun), систематизировавшую обучение Фалуньгун. Последователи Фалуньгун выполняют  упражнения, предназначенные для укрепления физического и психического здоровья, используя  энергию "ци". 

В 1996 году Ли покинул Китай, чтобы выступить с лекциями Фалуньгун в Европе, Азии и Австралии. В 1998 году он переехал Нью-Йорк, который превратился в своего рода штаб-квартиру движения, а само оно стало международным. К тому времени китайские власти были сильно обеспокоены быстрыми темпами распространения этого сетевого движения, охватившего миллионы китайцев во всех провинциях. Эмиграция лидера движения в США придала всей истории новый оборот. С последователями Фалуньгун начали всерьез бороться. Китайские власти попытались "говорить на западном языке" и обозначили движение как тоталитарную секту, следование принципам которой ведет к душевному расстройству и даже гибели (хотя бы потому, что последователи движения отказываются от лекарств). Но Запад в это как-то не поверил. Лидер движения и его адепты утверждают, что Фалуньгун — это не религия, не секта, не политическое движение, а что-то вроде науки будущего, открывшей законы мировой гармонии и приобщающей к ним учеников; науки о том, что обычные люди считают сверхъестественным.    

В 1999 году китайские власти полностью запретили Фалуньгун и попытались добиться ареста Ли Хунчжи через Интерпол. Нетрудно догадаться, что США не пошли навстречу желаниям Китая. В багаже движения есть масштабные всекитайские акции протеста (25 апреля 1999 года толпа приблизительно в 10 тыс. последователей Фалуньгун провела продолжавшуюся весь день мирную демонстрацию у правительственного здания в Пекине). А число приверженцев движения в Китае, по версии его лидера, составляет 100 млн (по подсчетам властей, — 2-3 млн).

В целом цензурированию, по мнению экспертов, подлежит не более 2% от всего потока интернет-информации в КНР. Надо понимать, что китайская цензура принципиально отличается от той, что практиковалась  в СССР. Цензура в СССР пыталась изолировать страну и лишить ее знаний о процветающем внешнем мире. Цензура в современном Китае никак не направлена на сокрытие информации о внешнем мире. Информация, поступающая о каких угодно событиях вне Китая, нимало не смущает КПК.

В Китае боятся другого – обмена мнениями между гражданами. Поэтому здесь приняты драконовские (по западным стандартам) меры относительно свободы собраний. И благотворительность, и профсоюзы, и религиозные группы находятся под жестким контролем; то одни, то другие из них периодически запрещаются. Китайские власти  боятся идей, которые могут родиться на неконтролируемых КПК собраниях. Корни этого страха уходят в прошлое, ведь Китай имеет богатую историю заговоров, вызревавших внутри тех или иных общественных объединений, имевших, на первый взгляд, совершенно иную направленность. Собственно, и Интернет пугает власти как потенциальное место встречи инакомыслящих заговорщиков. 

Надо признать, что в целом  китайские демократические эксперименты носят куда менее разрушительный характер, чем советские и российские. И хотя Запад склонен называть Китай в лучшем случае совещательной диктатурой, вовсе не факт, что его дорога к демократии хуже староевропейской. Возможно, некоторые из китайских наработок были бы весьма полезны и в России. Парадокс, однако, заключается в том, что российское общество ничего не знает о исканиях в этой области своего крупнейшего соседа и союзника.

Татьяна Чеснокова