В "болоте" российского социума

Среди множества профессиональных праздников в России есть и День социолога — он отмечается 14 ноября в этот день в 1901 году в Париже была открыта Русская высшая школа общественных наук, считающаяся первым в истории мировой науки опытом социологического факультета. Разумеется, праздник этот "отмечается" разве что профессиональным сообществом, из обычных граждан о нем мало кто слышал. А российское общество в целом не слишком ощущает в своей жизни присутствие социологии – науки, которая как раз и призвана это общество изучать.

Напомним, что в бывшем СССР социология стала очень "модной" на излете горбачевской перестройки, когда в стране начались первые альтернативные выборы, и целый ряд ученых-социологов подались в политику, оказались в числе депутатов и лидеров демократического движения. Но как только социология лишилась оппозиционно-политического флера, ее популярность среди широкой публики резко упала.

Разумеется, в российских СМИ постоянно мелькают "процентовки", похожие на нарезанные головки сыра с неравными кусками – какая доля опрошенных согласилась с тем-то и тем-то. Время от времени ко многим из нас подходят интеврьюеры, желая узнать, за кого мы проголосуем или какие предпочитаем супы быстрого приготовления. Но все-таки это – очень скромно. Разве такие надежды подавала когда-то та научная отрасль, с помощью которой, как думалось, общество сможет, наконец, взглянуть на себя как в неискажающее зеркало?

С вопросами на "непраздничную" тему корреспондент "Росбалта" обратился к двум ведущим российским социологам: директору "Левада-центра" Льву Гудкову и директору по исследованиям Центра стратегических разработок Сергею Белановскому.

— Есть ли у вас ощущение, что социология в России не оправдала возлагавшихся на нее надежд?

БЕЛАНОВСКИЙ: Да. То, как мы понимали социологию и общественные науки в советское время, конечно, сильно отличается от того, что мы в итоге получили. В СССР социология обладала высоким престижем — среди образованной части населения, среди управленцев. Понятно, почему: было очевидно, что в стране фальсифицируется общественное мнение. И была надежда, что новая наука позволит совершить какой-то прорыв и узнать мнение нефальсифицированное, подлинное.

Еще было ожидание, что социология может решить какие-то актуальные проблемы. В центре внимания тогда была неэффективность производства. Ну, и другое: падение рождаемости, алкоголизм, молодежные банды.

Постепенно в 70-е годы социологические опросы становились нормой жизни. Но в 80-е у управленцев стало возникать разочарование. Узкий набор тем, уровень исследования невысок… Сенсаций не произошло. Социология свелась к примитивному анкетированию. С середины 80-х годов ее престиж стал падать, и к перестройке наша социология вышла ослабленной.

При перестройке – опять возрос интерес. Как к оружию, которое можно направить против власти. Горбачев пошел навстречу, застрельщиком выступила Татьяна Заславская, которая собрала очень неплохую команду. Но импульс оказался краткосрочным. Обновления не произошло.

ГУДКОВ: Максимум, что сделала постсоветская социология за эти 15 лет, — это описание российского общества. К сожалению, делает она это довольно посредственно, давая чисто эмпирическое описание тех или иных проблем. "Как распределяются доходы? Каковы информационные запросы? Каков уровень доверия к власти?" и пр. Дальше этого практически никто не идет.
Но это – лишь первичная фаза работы. Что является по-настоящему важным для социологии – это способ понимания и объяснения, видения реальности. В этом отношении наш багаж весьма невелик.

— Что мы имеем в российской социологии на сегодняшний день? И как это соотносится с опытом передовых зарубежных стран?

БЕЛАНОВСКИЙ: Индустрия опросов в целях политики и маркетинга и у нас, и на Западе развивается хорошо. Количество опросов огромно. Это элемент системы: если есть демократия и рынок, то их надо обслуживать. В этом смысле социология себя оправдала. Однако к российской социологии есть серьезные претензии по качеству как полевых работ, так и аналитики.

Что же касается теоретической социологии, то мне кажется, что в какой-то мере она себя исчерпала. Дело вот в чем. "Мотором" развития этой науки были урбанистические сдвиги с конца XIX века. Вся теоретическая социология, по сути, развивалась в парадигме "город-село". Происходило колоссальное изменение социальных отношений и менталитета людей. Эти явления описывала теоретическая социология: традиция замещается договором и т.д. Общность и общество, первичные и вторичные группы.

Но при такой "атомизации", отчуждении людей друг от друга, как в современном городе, предмет для теоретической социологии, как мне кажется, почти исчез. Хотя конфликт Запада с Востоком (под Востоком я понимаю в первую очередь мусульманские страны) может дать ему новый импульс. Подчеркиваю, что я говорю о теоретической, а не о прикладной социологии.

ГУДКОВ: В общем виде действительно можно сказать, что социология возникла как описание и анализ перехода от закрытого, сословного и иерархического общества к современному, рыночному, представительному, достижительскому и пр. Эта тема, в общем, исчерпывается процессом модернизации, который завершается где-то в 1950-е годы.

Вообще, нет наук на все времена. Закончилась же описательная география: земной шар описали, и география кончилась. Но это не значит, что нет экономической географии, географии расселения и прочей.

Однако для нашей страны как раз социология только-только начинает работать. Потому что у нас такой "неклассический" вариант модернизации, незавершенный, — да не просто незавершенный, а периодически у нас происходит такой "аборт" модернизации. И связано это прежде всего с плохо изученным и человеком, и обстоятельствами функционирования самого общества.

Наша социология принципиально отличается от западной. Потому что она возникла как чисто государственническая, и финансируется по большей части из кармана государства. И цели, и задачи исследования, и подход, — они все ограничены рамками заказов бюрократии. Никакой самостоятельности здесь ни в мышлении, ни в подходах, ни в выборе темы для исследователя нет.

Современное общество – это общество людей, способных обмениваться своим собственным видением. Но для этого нужно видеть по-разному. Наше общество в этом смысле очень просто устроено, примитивно. Сохраняется доминирование власти, государства над всеми интеллектуальными сферами, а в последнее время и просто контроль идет над этим. И задачи, которые большинство социологов выполняет, очень примитивны.

А ведь мы имеем дело с чрезвычайно своеобразным, уникальным и "тяжелым" человеком. Который адаптировался к репрессивной власти. И вот для понимания этого человека у большинства академических и университетских социологов нет ресурсов.

— Есть ли у социологии в России какие-то перспективы на ближайшие годы?

БЕЛАНОВСКИЙ: Между массовыми опросами и глобальной теорией есть еще исследования "среднего уровня", частных проблем. В нашей стране много закрытых сфер, изучение которых социологическими методами могло бы дать богатейший материал для реформирования и для широкой общественной дискуссии. Этими сферами являются армия, наука, здравоохранение и многие другие. Госаппарат в том числе.

Но таких исследований проводится мало. Вот, например, в конце 80-х годов мы со студенткой Светланой Марзеевой провели исследование "Дедовщина в армии". Около 40 глубоких интервью с молодыми людьми, только что отслужившими, плюс наша аналитическая статья. Она осталась практически единственным примером такого рода. Никто этим не заинтересовался. Я могу понять, почему не заинтересовалась российская власть. Но почему социологи так мало этим занимаются? Трудно сказать. Дело не в деньгах: зачастую это не очень затратно. Видимо, это проявление иного кризиса – кризиса мотиваций к проведению осмысленных исследований.

ГУДКОВ: Социология вырастает из запросов общества. А общество – это тип отношений, не связанных с отношениями господства и власти. Отношения интересов, солидарности, верности, — это отношения по горизонтали. Поэтому общество более дифференцировано, чем структуры власти.

Чтобы существовала социология, нужны две вещи: мозги и запрос со стороны общества. И поддержка. Готовность бизнеса, разных общественных институтов предъявлять спрос на разные виды знания. Не пассивно печатать эти "таблетки" с процентовками, а именно ставить проблемы и проявлять готовность поддерживать такого рода исследования.

Возьмите какую-нибудь большую западную газету, "Франкфуртер альгемайне", к примеру. Там социологии отведена, как правило, целая полоса. Проблемы цинизма, проблемы массовой миграции, проблемы расовой нетерпимости, интимной сферы, тоталитаризма. Это обсуждается почти в каждом номере. При этом статистики довольно мало, и это не самое важное. У нас же – поменьше науки! Нам что-нибудь для шоферов...

— Как могла бы решаться проблема финансирования социологических исследований? Возможно ли возрождение академической социологии в условиях повышения финансирования Российской Академии наук?

БЕЛАНОВСКИЙ: Я считаю, что нет. Академическая наука держится на определенной этике, которой нет. Увеличение финансирования повлечет лишь усиление драки за ресурсы. Сейчас драться не за что, поэтому ситуация больше похожа на болото. Но стимулировать "болото" деньгами – опасная вещь.

Еще я хочу сказать, что российская академическая социология очень отстала, причем не столько даже от передовых рубежей науки, сколько — от жизни. Сохраняется реликтовое советское мышление, отсталые и неконструктивные парадигмы. Эта проблема даже не осознается.

Часть исследований финансируются из источников типа Всемирного банка, каких-то грантов. К сожалению, таких источников мало. Но, с другой стороны, по финансированию эти источники скорее избыточны, и это приводит к дракам за заказы, коррупции и т.п. Я слышал, что получить финансирование Всемирного банка можно только за "откат" в 50%. Оставшиеся средства в значительной мере разворовывают менеджеры проектов. Все это — при очень низком качестве результатов.

Что делать? Я считаю, сегодня в России, помимо маркетинговых и политических исследований, осмысленными могут быть только прикладные исследования упомянутых "закрытых сфер". Они действительно могут принести большую пользу. Но на них почти нет заказчиков и практически нет исполнителей.

В конце концов, общество может жить и без социологии. Я думаю, что хорошая социология могла бы снизить "транзакционные издержки" в обществе, улучшить функционирование многих институтов. Но можно жить и с плохо функционирующими институтами. Многие страны так и живут.

Единственное полезное дело, которое сегодня могла бы делать академическая (точнее, не-прикладная) социология – это перевод иностранных учебников и классических социологических трудов. Вокруг такой переводческой деятельности могла бы возникнуть какая-то новая жизнь, как это произошло в 60-е годы. Но российская наука так устроена¸ что она этим не занимается.

ГУДКОВ: Все-таки, академической независимости у нас нет. РАН – это государственная бюрократическая структура. Наша академия вся развивалась как ответ на императивы военно-промышленного комплекса. Если посмотреть на расклад бюджета АН СССР, то на долю гуманитарных исследований приходилось всего 3%. Понятное дело: вон, синхрофазотрон сколько стоит, или какая-нибудь сварка брони, а гуманитариям, дескать, нужна только библиотека и ручка.

А раз нет готовности поддерживать независимые исследования — значит, нет независимой точки зрения, нет и проблематики человека. Уж меньше всего власть интересуют какие-то человеческие проблемы.

Повышение зарплаты в РАН не приведет к изменениям – спрос на маркетинговых социологов очень велик. И даже выпускник соцфака со своим еще очень маленьким объяснительным ресурсом все равно будет востребован. Ему сразу предлагают ставку, которой ни в одном академическом институте ему не дадут: $2-4 тыс. Никакие национальные проекты не дадут такого финансирования. Поэтому отток молодых социологов и разрыв между поколениями все равно будет.

Измениться может что-то либо с приходом новых людей – а я пока совершенно не вижу, где их взять. Либо с появлением новой структуры науки, которой я тоже пока не вижу.

Беседовал Леонид Смирнов