Свобода слова – билет на тот свет

Ужасная история с редактором "Химкинской правды" Михаилом Бекетовым, которого нашли во дворе собственного дома с пробитой головой и который до сих пор находится в коме, и десятки нападений на журналистов по всей стране, о которых мало известно широкой общественности, — свидетельства того, что в государстве возникли и нарастают  проблемы с одним из самых главных достояний независимой России – свободой слова.

История с Михаилом Бекетовым, которого я знаю лично много лет, потрясла своей беспощадностью, цинизмом и, в некоторой степени, даже безысходностью. Для меня она  стала также горьким поводом для бесконечного, "съедающего" изнутри  процесса сравнения оппозиционности журналиста, его бесправности и меры наказания в глухое подцензурное советское время с его сегодняшним положением – в эпоху так называемой "суверенной демократии".  

В застойные брежневские  годы я начинала свою работу корреспондентом в одной из областных газет в тысяче километров от Москвы. В первый раз за моё обращение в ЦК КПСС лично к Леониду Ильичу Брежневу с заказным письмом с уведомлением, в котором я рассказывала об убожестве областной газеты, проистекавшем из такого же уровня подготовки её руководства, меня вызвали в обком партии, и референтик сурово мне сказал: "Секретарь обкома имярек просил передать вам, что если вы ещё раз напишете Леониду Ильичу, то мы  вас уволим, и вы места работы себе в Советском Союзе не найдете". Чтобы содержание переданного дошло в полной мере, через некоторое время меня как молодого специалиста (семья, ребёнок) сняли с квартирной очереди.

Второй раз, когда я написала фельетон про секретаря партийной организации одного из заводов, которая, как оказалось, была очень дорога всё тому же секретарю обкома, дело обернулось скандалом для редактора и выговором для меня по требованию этого партийного начальника (при том что фельетон был написан по материалам проверки контрольно-ревизионного управления) с помещением соответствующего сообщения в газете и с дальнейшими проработками в органах безопасности – вплоть до похищения и  вывоза на машине в лес — "для разговора". Такая  вот была стрессовая "профилактика" — самим фактом того, что со мной при желании можно сделать.

Позже другой секретарь этого же обкома, будучи уже бывшим, доверительно объяснял моему инакомыслящему коллеге: "Раньше против таких использовали специальную кислоту — облил ею человека, и он весь растворился — был человек, и нет его. И никто никогда не узнает, куда он делся". Моего неудобного коллегу исключили из партии, а меня не смогли – я никогда не была в ее рядах. Возможно, тогда от некоего подобного исхода (были ещё варианты -  психушка и ГУЛАГ) нас спас сам ход Истории.

С  приходом Михаила Горбачева в Москве наступили "перестройка, гласность и новое мышление". А о провинциальные города разбивалась всё та же партийная демагогия  в основном старых, сталинской закалки, обкомовских кадров, часто имевших в багаже, как помощники Суслова, всего четыре класса образования и полученный по должности диплом кандидата сельскохозяйственных наук в придачу к набору орденов Ленина "за выдающиеся достижения".

Из тотальной цензуры деятельности подобных имитаторов перестройки я нашла выход: те острые критические статьи, что носились для читки в обком и не получали там  высочайшего благословения,  отсылала в  республиканские газеты. Каждая такая публикация вызывала в обкоме бурю негодования, угроз в мой адрес и давления со стороны лизоблюдствующего руководства редакции. В республиканскую газету, напечатавшую мою критическую статью "Хождение по инстанциям" -  как в обкоме партии дискредитируют и девальвируют саму идею перестройки, — пришло письмо за подписью секретаря. Её редактора — между прочим, члена республиканского ЦК партии, —  отчитали: как смеет газета печатать статью непартийного автора, критикующего партийных секретарей?! И вообще, автор не так вела себя в одной из туристических поездок. Но сделать с неугодным журналистом, кроме как выливать на него ушаты грязи, опорочить, мелко подличая, — власти уже ничего не смели – на дворе было другое время: начиналась реабилитация жертв сталинских репрессий.

После выхода в 1987 г. в очень популярных тогда  "Известиях" моей "Исповеди провинциального журналиста", где я рассказала на всю страну о партийной цензуре,  преследовании за критику не только неугодных журналистов, но и активных граждан, всей душой воспринявших и поверивших в перестройку, — бюро обкома, признав критику справедливой, начало против меня кампанию травли. С  подачи первого секретаря было организовано партийное собрание, на котором  в течение пяти часов меня "прорабатывали", начиная с моих деда и отца (покойных) и заканчивая сестрой и мужем. А по итогам "большой стирки" в Москву Егору Лигачёву полетело подметное письмецо от верноподданных обкома, – опровержение критической статьи по фактам моей биографии. По сравнению с тем, что могло бы с нами быть, не начнись в СССР перестройка и гласность, — это были детские игрушки.

Потом, когда меня избрали народным депутатом СССР и я работала в Комитете по гласности,  правам и обращениям граждан, одним из главных приоритетов для нас было принятие "Закона о печати и других средствах массовой информации". Чтобы навсегда избавиться от цензуры и от преследований журналистов за правду. Мы спешили перейти от гласности  к свободе слова: по всей стране возникали полулегальные, не зависимые от идеологических установок СМИ. Главной точкой сопротивления партократии в этом законе были две позиции: печать свободна, газету может учредить любой гражданин; финансировать СМИ может не только бюджет, но кто угодно. Нам удалось преодолеть тогда это сопротивление.

Вспоминая всё это — мечты и надежды на свободу прессы, которая, казалось, пришла, наконец, к нам навсегда, — я поневоле сравниваю меры неотвратимого наказания   журналиста, критикующего местную партийную власть в застойное брежневское время, и то, что происходит с журналистами, задевшими интересы локальных божков и царьков, сейчас. Тогда в нашем круге бытовала такая горькая присказка: "Дальше ГУЛАГа не ушлют".  Набор идеологических мер наказания (речь не идёт о сталинских репрессиях, это отдельная тема) во времена застоя был известен: исключение из партии, изгнание с работы, отправка в психушку для принудительного "лечения", допросы в органах госбезопасности. И самое страшное – этап и лагеря.

Сегодня приоритеты поменялись: никто не боится потерять партбилет (но, похоже, в правящей партии скоро это снова может стать действенной мерой наказания), изжита практика психушек для идеологических оппонентов; уверяют, что закрыты политические  ГУЛАГи. Но, видимо, каждая эпоха имеет свои особые опознавательные знаки: сегодня выстраданная обществом свобода слова компенсируется свободой и безнаказанностью убийства неугодных журналистов. Без суда и следствия. (То, что подразумевают сегодня под журналистикой, и сколько её вообще осталось в обществе, – это отдельный разговор.)   

В новых условиях "суверенной демократии" труднее всего приходится тем журналистам, которые не потеряли своего лица, не стали, как в советское время, неистово припадать к сапогу власти, не разменялись на криминальные или олигархические сребреники. Они по-прежнему пытаются отстаивать интересы "маленького" человека, его честь и достоинство, право общества знать всю правду о власти, чиновниках и их "делах". Они, как и во все времена российской журналистики и беллетристики, первыми принимают удар на себя. И нередко этот удар становится смертельным в прямом смысле слова. Если ты не продался, не боишься писать правду, невзирая на личности и угрозы физической расправы, то сегодня ты должен быть готов получить в лучшем случае пулю и мгновенную смерть,  в худшем — битой по голове и инвалидность на всю оставшуюся жизнь.

Сегодня – это суровые и печальные реалии российской журналистики. Профессиональная деятельность независимых журналистов явно раздражает местные власти. За последние годы в стране были закрыты десятки местных СМИ, сотни журналистов незаконно уволены только из-за того, что пытались рассказать людям правду, защитить их право на здоровую окружающую среду. А  десятки, как Михаил Бекетов из Химок, – избиты и покалечены. Вот всего лишь некоторые примеры за 2008 г. из дайджеста московского "Фонда защиты гласности". По сообщению газеты "Пермский обозреватель", в Березниках (Пермский край) при выполнении редакционного задания были жестоко избиты журналисты газеты "Неделя.РУ" Георгий Уралов и Вадим Белов, которые готовили  репортаж о подпольной торговле техническим спиртом. Журналисты обратились в суд; прошло девять месяцев, а дело с места так и не сдвинулось. На все запросы редакции местное УВД отвечает молчанием. А торговля техническим спиртом  успешно продолжается.

В Екатеринбурге 24 сентября с.г. сотрудниками милиции жестоко избит корреспондент газеты "Аргументы и факты — Урал" Иван Степанов. Ему сломали руку в локтевом суставе и разбили лицо.  А в Ленинградской области совершено нападение на корреспондента телеканала "100 ТВ" Александра Трофимова и оператора Сергея Смирнова, которые готовили материал о ситуации с захватом прибрежной земли у реки Вуокса и одного из островов на ней. Напал на журналистов бывший депутат Госдумы РФ, ныне крупный землевладелец Дамир Шадаев, который выхватил из рук оператора профессиональную видеокамеру и выбросил ее в реку. Это уже не первое нападение на журналистов телеканала "100 ТВ" —  3 июля с.г. им также повредили аппаратуру при  съемках репортажа о "прихватизации" части озера Нахимовское. А в подмосковном Серпухове были  избиты редактор газеты "Народный наблюдатель Подмосковья" Лариса Журавская и репортер газеты "ОКА-Инфо" Денис Прокофьев. У Ларисы  зафиксировано смещение шейных позвонков, а у Дениса — сотрясение мозга, перелом пальца и многочисленные ушибы грудной клетки. За два месяца до этого редакция газеты "Народный наблюдатель Подмосковья" была сожжена. В газете уверены, что все эти события связаны с многочисленными публикациями в издании о беззакониях в Серпухове, связанных с городской администрацией.

Примеры можно множить – всего  в этом году "Фондом защиты гласности" зарегистрированы нападения на 51 журналиста и шесть редакций газет. А по сведениям директора московского Центра экстремальной журналистики Олега Панфилова, "в России происходит около восьмидесяти нападений на журналистов ежегодно". Замечу, что об этих разбойных нападениях в стране мало кто знает. Телевидение, где тоже, кстати, работают журналисты, как-то больше обеспокоено "новыми русскими бабками" и "Домом-2". Но, может, вопиющий случай с покушением на жизнь (видимо, случайно не добили) химкинского журналиста Михаила Бекетова все же встряхнет власть и общество, в котором  жизнь и смерть журналиста стали разменной монетой "суверенной демократии"?

Алла Ярошинская