Интеграция против патриотизма. Часть II

Есть ли будущее у интеграционных блоков? И если да, то какое? В первой части статьи автор "Росбалта" искал ответы на эти вопросы на примере интеграционных и изоляционистских процессов в Старой Европе, главными движущими силами которых были наиболее развитые и самостоятельные государства континента. Теперь предлагаем читателям посмотреть, как обстоят дела с объединительными процессами на периферии европейского континента и за океаном.

На круги своя

Теперь переберемся через Одер и посмотрим на Восточную Европу поближе. Когда железный занавес рухнул, в странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) на некоторое время воцарилась тяжелая форма эйфории. Так, в Латвии собирались за три-четыре года достичь уровня Финляндии. Путь к искомой Финляндии тоже виделся однозначно – только скорейшая интеграция в Евросоюз. Разумеется, этот еврооптимизм был основательно замешан на ожидании "манны брюссельской".

При всей невменяемости надежд "латвийского" толка объективная реальность все же давала поводы для оптимизма. Так, из четырех бедных членов ЕС, вступивших в союз в 1970-1980-х гг., два (Ирландия и Испания) совершили абсолютно успешный догоняющий рывок, а еще два (Португалия и Греция) смогли значительно сократить отставание. Позиция ЕС по отношению к новичкам была тогда весьма альтруистичной. В итоге ЦВЕ сделала ставку на ускоренную интеграцию, привлечение иностранного капитала и встраивание в сложившуюся систему европейских хозяйственных связей.

Некоторое время казалось, что эта стратегия увенчалась несомненным успехом. Вплоть до самого последнего времени экономика и уровень жизни в Восточной Европе демонстрировали бодрый рост; объем накопленных прямых иностранных инвестиций внушал оптимизм. На фоне стагнации в СЕС ("старых европейских странах") это создавало видимость быстрого сближения уровня развития НЕС ("новых европейских стран") с ядром союза.

Однако этот рост имел и теневые стороны. Так, начиная с середины 1990-х, восточноевропейские банки теряли свою независимость. Если в 1995 г. иностранцам принадлежало лишь 14% восточноевропейского банковского сектора (считая по активам), то к 2008 г. их доля увеличилась до 75% (в среднем по миру — 22%). В Эстонии инобанки владеют 99% местных кредитных организаций, в Словакии – 98%, в Литве – 92%. Это вымирание "суверенной" банковской системы и предопределило убийственное действие мирового кризиса на местные экономики — столкнувшись с проблемами на родине, западноевропейские банки просто бросили своих восточных "дочек" на произвол судьбы. 

Столь же примечательная картина наблюдалась в промышленности. С одной стороны, массированное привлечение западноевропейского капитала позволило сначала получить довольно приемлемые доходы от приватизации, а затем добиться хороших темпов роста. С другой стороны, специфика этого роста наводит на размышления. Уже в 1990-х под лозунгом "избавления от излишеств" (в действительности – от конкурентов) ЦВЕ практически лишилась мало-мальски инновационных отраслей. Взамен Восточная Европа получила не совсем то, что ожидала. Так, присмотревшись к инвестициям транснационалов, можно обнаружить, что подавляющая часть создаваемых там производств не создается заново, а перебрасывается из СЕС; при этом само перебазирование жестко связано со "старением" выпускаемого продукта. Таким образом, НЕС получают промышленность вчерашнего дня.

Иными словами, развитие ЦВЕ в последние двадцать лет целиком укладывается в  рамки схемы, описанной Александром Бобровниковым на материале Латинской Америки 1960-2001 гг. и типичной для "зависимых" регионов. В общем, "процесс" выглядит так. В начале повышательной фазы Кондратьевского цикла (К-цикла) технологии и капиталы сосредоточены в быстро растущем ядре мировой системы, а периферия стагнирует. Однако затем на развитых рынках появляются первые признаки насыщения, доходность падает и транснациональный капитал устремляется на "неосвоенные земли". Как следствие — рост периферийных стран резко ускоряется.

На фоне начинающейся стагнации в ядре это создает иллюзию успешного догоняющего развития. Однако на деле отставание периферии отнюдь не преодолевается – пока она "успешно" осваивает технологии 20-25-летней давности, центр начинает подъем на новый технологический уровень. При этом начало нового технологического цикла в странах ядра и исчерпание резервов экстенсивного роста на периферии провоцирует резкий отток транснационального капитала с "окраин". В итоге успешные экономики рушатся – размах циклических колебаний на периферии гораздо больше, чем в ядре. Отсталость – консервируется. Между 1867-м и 1939 гг. Восточная Европа уже пережила два подобных цикла, притом совпадения порой доходят до самого прямолинейного буквализма. Скажем, та же Прибалтика уже "перенесла" обвальную деиндустриализацию в 1918-1939 гг.

Итак, можно констатировать, что после падения "железного занавеса" Восточная Европа (может быть, за исключением Словении и отчасти Чехии) вернулась туда, где она и пребывала на протяжении практически всей своей истории – на периферию мир-системы.

Подозрительно знакомая история

Являются ли эти проблемы сугубо европейскими? Заглянем на другой берег Атлантики.

НАФТА (Североамериканская зона свободной торговли) была создана в 1994 г. Впрочем, предыдущие двухсторонние соглашения между США и Канадой уже обеспечивали высокую степень интеграции между двумя странами.

История взаимодействия США с Мексикой была много сложнее. Начиная с 1920-х гг. эта страна пыталась проводить независимую от Вашингтона внешнюю и экономическую политику. Прежде всего, речь шла о классической схеме индустриализации на основе импортозамещения, протекционизма, госрегулирования и прямого присутствия государства в экономике. Эта схема работала с переменным успехом, однако в 1970-х Мексике повезло. В начале десятилетия подскочили цены на нефть, и почти одновременно в стране были обнаружены ее внушительные месторождения. Вскоре нефтянка стала самым динамичным сектором экономики и важнейшим источником валютных поступлений. В 1981 г. доходы от нефтяного экспорта составили $14 млрд, или 72 % стоимости всего мексиканского экспорта. Дождь нефтедолларов позволил развернуть ряд дорогостоящих инвестиционных и социальных программ. На все нефтедолларов не хватало – однако 1970-е были эпохой дешевых денег. Под экспортные доходы брались кредиты, на эти кредиты закупалось оборудование; заодно внешние займы успешно поддерживали быстрый рост потребления. Параллельно шло прогрессирующее огосударствление экономики, ибо природная рента нивелировала все огрехи чиновничьего менеджмента.

В 1980 г. выросли ставки по кредитам, а в 1982 г. упали цены на нефть – и начался затяжной кризис. В итоге весь предыдущий курс был предан такой же анафеме, какой сейчас принято предавать "либеральный" капитализм. Ответом мексиканского правительства на кризис стали реформы по неолиберальным рецептам и курс на активное сближение с северными соседями. В итоге американо-канадский блок смог обзавестись младшим партнером на юге.

Естественно, НАФТА формировалась как антипод и конкурент ЕС. В целом принципы организации блока весьма хорошо отражали дух и букву англосаксонской неолиберальной модели. Так, в ее рамках не планировались ни создание надгосударственных органов власти, ни, тем более, единый бюджет и субсидии из оного бедным регионам. Иными словами: никакого "собеса" и никакой бюрократии – только либерализация и невидимая рука рынка.  

Первые пять лет существования НАФТА были своего рода "медовым месяцем" — впрочем, вполне типичным для интеграционных блоков. Так, создание НАФТА в значительной степени стимулировало бодрый экономический подъем Канады в 1990-х. Выигрыш США был не столь заметен – просто в силу гигантских размеров их экономики, но, тем не менее, очевиден.

Ситуация в Мексике, на первый взгляд, также давала поводы для оптимизма. Либерализация и особенно вхождение в НАФТА обеспечили мощный рост прямых и портфельных инвестиций, развитие фондового рынка etc. После кризиса 1982 г. ее правительство отказалось от дорогостоящей "автаркической" индустриализации и переориентировалась к встраиванию в производственные цепочки ТНК через специализацию на технически несложных трудоемких операциях. Начала развиваться система предприятий, ориентированных на аутсорсинг, – макиладорас. Первые макиладорас были открыты в Мексике американскими компаниями еще в 1960-х, а к середине 1980-х эта отрасль стала второй по вкладу в мексиканский ВВП после нефтянки.

Вступление страны в НАФТА в 1994 году стало мощным стимулом для развития макиладорас – граница между Мексикой и США стремительно покрылась сетью таких предприятий. Как правило, использовалась классическая система аутсорсинга – комплектующие беспошлинно ввозились в Мексику из США, а затем собирались местным населением приблизительно за 1/6 американской минимальной почасовой оплаты труда.  Готовая продукция вывозилась большей частью в США и Канаду или продавалась в Мексике. В эпоху своего расцвета, между 1994-м и 2000 гг., макиладорас производили до 25% ВВП страны и обеспечивали занятость 17% экономически активного населения. Рост экспорта и приток капитала улучшили платежный баланс страны и разрядили ситуацию с внешним долгом.

Однако вскоре НАФТА начала давать сбои. Первые признаки недовольства проявились в 1999 г. – причем сразу получили многосторонний характер. К северу от Рио-Гранде в числе недовольных оказались профсоюзы. С одной стороны, из-за развития аутсорсинга в рамках НАФТА американская промышленность лишилась 765 тыс. рабочих мест; с другой, американский "рабочий класс" столкнулся с конкуренцией резко возросшего потока нелегальных иммигрантов. В совокупности это привело к падению реальной зарплаты и уровня социальной защищенности в промышленности Соединенных Штатов. 

Даже, казалось бы, давно интегрированная с США Канада после вступления в НАФТА столкнулась с некоторыми проблемами – например, ростом зависимости собственной валюты от доллара США и утечкой мозгов. При этом провозглашенная либерализация торговли никак не мешала американцам вводить пошлины на импорт некоторых канадских товаров (жалоба Канады в ВТО 2004 г.). Тем не менее, приобретения Севера явно превышали его потери: так, хотя нижний класс США отчасти пострадал от последствий интеграции с Мексикой, средний несомненно выиграл.  

На Юге список претензий оказался много обширнее. Так, снижение таможенных барьеров привело к феерическому росту импорта аграрной продукции из США – что неудивительно, с учетом активного субсидирования "северных" фермеров. Запоздалые попытки Мексики ввести антидемпинговые пошлины, фактически запрещенные в рамках НАФТА, были оспорены в ВТО и ни к чему не привели. Тем временем, в 2003-м вступило в силу новое соглашение о снижении пошлин на 20 аграрных продуктов, в том числе все виды зерновых, масличные и мясопродукты.

В итоге Мексика, еще недавно крупный экспортер продовольствия (в том числе в США!), вышла на 3-е место по импорту американских сельскохозяйственных товаров; скачкообразный рост безработицы прилагался – вместе с падением средней зарплаты. Столь же прискорбной оказалась ситуация с малым бизнесом. Тем временем под давлением конкурентов из Китая и Вьетнама макиладорас начали постепенно приходить в упадок. Так, в 2002 году около 529 подобных предприятий (8,2% их общего числа) в Мексике было закрыто или переведено в Китай. Далее последовали новые закрытия. Таким образом, хотя небольшое число отраслей мексиканской экономики все же сумело выиграть от вступления в НАФТА, подавляющее большинство проиграло.

Недовольство мексиканцев оказалось тем более сильным, что их экономические потери практически ничем не компенсировались. Так, вместо обычной для зоны свободной торговли и ожидаемой мексиканцами либерализации правил передвижения рабочей силы на границе наблюдался диаметрально противоположный процесс. Причины его были банальны. Рост безработицы в Мексике сам по себе стимулировал стремление к переезду в США; при этом концентрация трудовых мигрантов с нищего юга страны у самой американской границы создавала к этому дополнительные предпосылки. Наконец, закрытие макиладорас сделало "переезд" вопросом выживания. Как следствие — на протяжении первых 10 лет функционирования НАФТА усилился личностно-таможенный контроль, граница обросла проволокой, вышками, стенами, радарами и беспилотниками. Увеличилось число жертв и число депортаций.

По результатам всех этих безобразий мексиканское правительство столкнулось с массовым протестным движением, самыми известными представителями которого стали пресловутые сапатисты, а самым эффектным проявлением  — "революция кактусов" в 2006 г. Антиамериканизм прилагался.

Смерть Маршалла

Итак, какие выводы можно сделать из этих двух примеров, старательно пытавшихся быть противоположными? Очевидно, что ЕС и НАФТА ждут тяжелые времена – экономические кризисы никогда не способствовали интеграционным процессам. Однако следует понимать, что сама тенденция к сколачиванию блоков – это навсегда. Так, уровень интеграции и габариты ЕС на больших промежутках неуклонно растут, несмотря на ворох проблем и перманентные кризисы. Объективно национальные государства были порождением вполне определенного хозяйственного уклада и уходят в прошлое вместе с ним. При этом столь же очевидно, что планов Маршалла больше не будет. Несмотря на всю риторику, страны периферии теперь нужны ядру мир-системы только и исключительно в качестве периферии, а никак не в качестве равных партнеров. При этом "экономический патриотизм", безусловно, превратится в неотъемлемую привилегию центра.

Причины этого вполне фундаментальны. На протяжении всего послевоенного периода развитие экономик стран ядра опиралось в основном на обширные внутренние рынки или, на худой конец, рынки себе подобных. В свою очередь гипертрофия внутренних рынков опиралась на переоцененность рабочей силы, связанную с низкой конкуренцией, низкими ценами на сырье, возможность "экспортировать" резервную валюту etc. Отсюда и проистекала известная экономическая политкорректность, то есть нужным странам было все же позволено подтягиваться до ядра, и склонность к избавлению от колониальных "довесков". Однако по мере того, как факторы переоцененности уходят в прошлое, возрастает роль внешних рынков сбыта – желательно, "зависимых". Отсюда – стремление к "колониальной" интеграции. Отсюда же и склонность к "экономическому патриотизму". Следует понимать, что тактика невмешательства в процессы внешнеторгового обмена связана как раз с его ограниченной ролью в экономике. Если положительное сальдо становится вопросом выживания, то "самотеку" приходит конец.

Наилучший пример здесь – эпоха меркантилизма (XVI-XVIII вв.), когда огромная роль внешней торговли сочеталась с самым оголтелым протекционизмом. По совместительству это была заря колониальной экспансии и неравноправной торговли со своими же соотечественниками в переселенческих колониях; всемерный зажим местной промышленности прилагался.

При этом оборотной стороной консервации полуколониального статуса зависимых "союзников" неизбежно становится избыточная иммиграция с периферии блока. Последствием этого столь же неизбежно станет неравноправный статус "мексиканцев" — причем вполне независимо от цвета кожи.

Иными словами, империи воскресли, а Маршалл умер.      

Евгений Пожидаев