"Выход из рецессии – еще не выход из кризиса"

На избранные вопросы читателей отвечает заслуженный экономист Российской Федерации, член Совета при президенте РФ по науке и образованию, ректор Академии народного хозяйства при Правительстве РФ Владимир Мау. 

Мария К.: Минэкономразвития говорит, что российская экономика уже нащупала дно кризиса и сейчас оттолкнется и начнет всплывать. Вы согласны?

В.М.: Помесячные темпы у нас растут. Но также как о рецессии имело смысл говорить, когда отрицательные темпы существовали два квартала подряд, так и о росте можно будет говорить, когда положительные темпы будет наблюдаться два квартала подряд. Пока да – формально есть позитивные темпы роста практически по всем отраслям, но насколько они устойчивы – непонятно. Кроме того, хочу сказать, что выход из рецессии не есть выход из кризиса. Кризис связан с очень серьезными структурными проблемами в мировой экономике, мирохозяйственных связях и российской экономике. Нам предстоит долго выходить из кризиса в новую модель экономического роста – с такими темпами роста, какие были в предыдущие десять лет.     

Максим: В 2005 году у вас вышла книга "От кризиса к росту". На что вы возлагаете надежды, если говорить о новом росте после нынешнего кризиса?

В.М.: Возможны разные модели роста. Можно – в терминах business as usual. Цены на нефть снова возрастут, Китай начнет бурно расти, и мы потянемся вслед через механизм экспорта сырья. В общем, один механизм я бы назвал так: "Превращение Запада и Китая в технологический придаток России". Другой механизм, о котором мы говорим в последние годы, и который трудно реализуется – это, конечно, модернизация. Это модернизационное развитие, о котором говорит президент, и о котором говорят все. Но это очень трудно. Это противоречит быстрому восстановлению, и это противоречит логике высоких цен на нефть. Высокие цены на нефть закрывают возможность для российской модернизации. Низкие цены на нефть означают очень серьезные тяготы, в том числе и социальные, но открывают определенные перспективы для модернизации.  

Аноним: Наши руководители сетуют, что "инновации не идут". Как вы считаете, почему? Не потому ли, что у нас дешевле держать впроголодь двадцать рабов, не давая им умереть, чем внедрить одну машину, заменяющую их труд?

В.М.: Вы знаете, можно, конечно, сказать и так… Но ведь Российская экономика никогда не была склонна к инновациям – ни советская, ни досоветская. А когда российская экономика была восприимчива к инновациям? Никогда. Она могла генерировать, но не могла осваивать инновации. И трансформировать российскую экономику в экономику, генерирующую и воспринимающую инновации – это задача потруднее, чем перейти от коммунизма к рыночной экономике. Хотя и та-то задача была очень тяжела и беспрецедентна. Разумеется, задача раскладывается на многие-многие составляющие. У нас экономическое законодательство не сильно способствует инновационному развитию. У нас политические институты недостаточно эффективны. Ведь инноватор – это такой очень подвижный человек, и надо, чтобы ему было комфортно. А с нашими полициями, инспекциями и бюрократией реальному инноватору жить не очень хорошо. Поэтому он либо занимается инновациями в очень локальном масштабе и не растет (изобретет чего-то, что приносит устойчивый доход и не развивается дальше), либо уезжает. 

Полина: Как вы оцениваете в целом экономическое образование в российских вузах сегодня? Чего ему не достает, если сравнивать с образованием на Западе?

В.М.: У нас нельзя оценить экономическое образование в целом. Есть хорошие вузы, а есть не очень хорошие вузы. И это деление не связано с делением на старые и новые. Есть хорошие новые экономические вузы, такие как РЭШ (Российская экономическая школа), Высшая школа экономики. Сюда же можно отнести и Академию народного хозяйства, потому что до 1994 года у нас готовили только будущую хозяйственную элиту, а не студентов. При этом есть и традиционно хорошие школы, такие как Финансовая академия и Экономический факультет МГУ. Но есть много липового образования, псевдообразования. Оно в значительной мере связано, на мой взгляд, с проблемой всеобщей воинской обязанности, поскольку вуз дает отсрочку от армии. Но не в физики же или математики идти в таком случае. Традиционно, еще с советских времен, считается, что экономическое образование попроще, вот и идут в экономисты, юристы и менеджеры.

Не достает нам, конечно, включенности в международный мэйнстрим. Можно спорить, хорошо это или плохо, но есть определенная методология экономической науки, принятая в западных странах. Она высоко компьютеризирована, формализована – этого у нас, конечно, не достает, хотя в той же РЭШ и у нас в Академии, и в Высшей школе экономики мы постепенно двигаемся к такому международному языку. Наконец, есть фактор, которого недостает, поскольку он утерян с крахом советской системы. В марксистской экономической парадигме был очень сильный акцент на историзм, на диалектику, на процессы изменения и трансформации. Современная формальная экономическая теория по преимуществу статична. Она описывает процессы, но не развитие, а марксизм описывал развитие. Можно говорить "хорошо", "плохо", "революции", "теория прибавочной стоимости", но в идеологии марксизма ключевым было развитие. Вот мне кажется, что с методологической точки зрения развития и знания экономической истории и истории экономической мысли сильно не хватает.

Вадим: Когда в России начнут торговать сырьем на внешний рынок за рубли, и выгодно ли это будет?

В.М.: Это же искусственно. А зачем? У нас конвертируемая валюта. Мне кажется – это элемент популизма. Ну можно… Но когда рубль станет резервной валютой, тогда и будут все торговать за рубли. А так, конечно, можно договориться, но это будет искусственно. Кто-то будет покупать рубли Центробанка, а потом платить их нашим компаниям, которые будут нести их обратно в Центробанк, меняя на ту же валюту? Это чисто популистский термин, который не имеет большого смысла с точки зрения реальной эффективности российской экономики.  

Валерий: Возможно ли создание новой мировой валюты, или нескольких валют с такой функцией? Каковы перспективы рубля относительно этой возможности?

В.М.: Это один из самых интересных вопросов. Одним из показателей устойчивого выхода из кризиса будет новая валютная конфигурация в мире. У рубля есть определенные шансы и, на мой взгляд, даже необходимость становиться региональной резервной валютой – ну просто в силу тех же гравитационных особенностей экономики (стягивания небольших экономик к крупной), исторической роли рубля на этом пространстве. Но у рубля есть и серьезный негатив – это привязка к сырьевой экономике. Сырьевая экономика обычно очень неустойчива, и валюта сырьевой страны очень волатильна – очень сильно колеблется. Это не исключает возможность использования рубля как региональной резервной валюты. Скажем, канадский доллар или австралийский доллар тоже находятся в ресурсных экономиках, но они играют такую роль. В принципе, достаточно десяти лет ответственной денежной политики и низкой инфляции, и рубль, скорее всего, будет региональной резервной валютой. Если этого не произойдет, такую роль может начать играть юань – если китайские власти либерализуют валютный режим. Сейчас он нелиберальный.     

Виталий: Ваше мнение о величине ссудного процента Центробанка? При такой ставке экономика страны будет развиваться или загибаться?

В.М.: У нас ставка рефинансирования – на уровне инфляции. Иного быть не может. Строго говоря, она должна быть чуть выше инфляции. Бессмысленно обсуждать этот вопрос, потому что процентная ставка – это следствие инфляции, а не ее предпосылка. Подавите инфляцию, и ставка рефинансирования будет понижена. Препятствием инвестициям является инфляция, а не процентная ставка, которая инфляцию только отражает.

Белла Осепян: Хочу узнать о судьбе Факультета экономики недвижимости. Хотела пойти туда учится на MBA, но знакомые говорят, что он может закрыться.

В.М.: Нет – ни в коем случае. Это один из лучших факультетов. У нас все факультеты хорошие, но этот – молодой, энергичный и очень перспективный факультет.

Виктор: Почему у нас не принимается прогрессивная шкала налогообложения?

В.М.: Потому что она нам не нужна. Потому что плоская шкала более прогрессивна в смысле стимулов для экономики, чем прогрессивная. Ведь опыт 90-х годов показал, что мы не можем собирать налоги на должном уровне при прогрессивной шкале. Есть определенные налоговые традиции. Я считаю одним из главных завоеваний последних 20 лет плоскую шкалу подоходного налога. Ведь 13% возникли не с потолка – это была реальная эффективная ставка. Просто тогда, когда у нас ставка колебалась от 12% до 30%, мы реально собирали 13%. И правительство в 2000 году решило перестать морочить себе и народу голову и объявить ту ставку, по которой оно реально может собирать налоги.  

Арина: Возможна ли дальнейшая девальвация рубля?

В.М.: В исторической перспективе все возможно. В обозримом будущем – нет. У нас стабильные валютные резервы. Девальвация возможна только при сильном, устойчивом падении цен на нефть и сильном, устойчивом росте бюджетного дефицита. При данной макроэкономической ситуации скорее рубль будет укрепляться, и он укрепляется.

Носков Игорь Викторович: Не кажется ли вам, что многие решения правительства в последние месяцы (АВТОВАЗ, Пикалево в Ленинградской области и т.д.) в большей степени продиктованы социальной озабоченностью и плохо увязываются с принципами рыночной экономики и курсом на инновационное развитие?

В.М.: По первой части – да, по второй – нет. Конечно, у нас вообще антикризисный пакет имеет преимущественно социальную направленность. Если вы посмотрите, что у нас более всего реализуется – это меры социальной поддержки – меры обеспечения социальной стабильности. В этом особенность нашего стабилизационного, антикризисного пакета. Что касается инноваций, разве в условиях социальной нестабильности могут быть какие-то инновации? Конечно, нет.