«Терроризм как реклама»

О том, что допустимо, а что нет при освещении теракта, почему российские спецслужбы не могли найти лидеров боевиков и почему власти сделали ставку на Ахмата Кадырова, рассказал военный корреспондент Ильяс Богатырев.


© Фото Константина Петрова

Стоит ли брать интервью у террористов? Этот вопрос довольно широко обсуждается в России последние лет двадцать. Во время первой чеченской войны, например, центральные российские телеканалы не раз показывали записи бесед с лидерами «независимой Ичкерии». А с одним из них – Шамилем Басаевым – перед телекамерами общался даже премьер-министр страны Виктор Черномырдин. О том, что допустимо, а что нет при освещении теракта, почему российские спецслужбы не могли найти лидеров боевиков и почему власти сделали ставку на Ахмата Кадырова, а не Аслана Масхадова, корреспонденту «Росбалта» рассказал известный военный корреспондент Ильяс Богатырев.

Ильяс Богатырев родился 19 апреля 1964 года в селе Хабаз Зольского района Кабардино-Балкарской АССР. Окончил журфак МГУ им. Ломоносова. Начал работать на телевидении в начале 90-х годов внештатным корреспондентом "Вестей". После окончания годичных курсов режиссуры, в течении почти четырех лет работал корреспондентом программы "Взгляд". Около года проработал в новостях Первого канала, затем несколько лет - на РЕН-ТВ. Сотрудничал с телеканалами Бельгии и Чехии. Режиссер и продюсер документальных фильмов. Главный редактор интернет-портала "Эльбрусоид".

- Ильяс, в последние годы вы занимаетесь документалистикой, но в 90-е годы в  России вы были известны, прежде всего, как военный корреспондент. Сколько раз всего вы были в "горячих точках"?

- Впервые я попал на войну еще студентом. С группой из шести человек поехал в Абхазию. Во время той командировки, кстати, первый раз оказался в заложниках - у грузин. Позже мне пришлось еще несколько раз побывать в плену. Самый жестокий случай был уже после первой чеченской войны - в 1997 году, когда боевики объявили охоту на журналистов.

Я как-то попытался подсчитать, сколько всего у меня было поездок на обе чеченские войны, - получилось более 70 командировок. Поскольку тот же "Взгляд" выходил каждую пятницу, то я каждую неделю привозил из Чечни репортажи. Было у меня так же несколько командировок в Приднестровье - уже к спаду конфликта. Затем был Таджикистан. Мы ездили со съемочной группой в Афганистан после ввода туда американских войск. Был в 2004 году в Судане, хотя там, к сожалению, не удалось побывать, где хотелось.

- Заказчиками материалов из этих "горячих точек" были российские телеканалы?

- Да, только российские каналы. В частности, новости Первого канала. Я одно время работал стрингером, и в качестве "вольного стрелка" делал для них репортажи. Сейчас я уже сам снимаю документальное кино. У каждого журналиста бывает период, когда ты вырастаешь из "репортажных штанишек", и хочется чего-то большего. В работе не раз бывали случаи, когда случались какие-то интересные истории или происходили необычные встречи, но рамок репортажа, даже развернутого, не хватало. Всегда оставалось ощущение недосказанности. Каждый журналист позже пытается высказать это в каких-то больших формах. Так же произошло и со мной. Конечно, не всегда это бывает удачно, и материально не всегда хватает на съемки. Хотя, по сравнению со многими зарубежными странами, в России с документальным кино дело обстоит не так уж и плохо. Какое-то государственное финансирование существует. И телеканалы у нас заказывают документальные фильмы.

- Мне иногда кажется, что с документальным кино в России дело обстоит даже лучше, чем с игровым...

- Да, мастеров документального кино у нас много. В этом году я первый раз в жизни был на международном фестивале документальных фильмов в Катаре в качестве члена жюри. Это был уникальный опыт - фильмы были более чем из ста стран. А когда ты за неделю видишь, как снимают кино на разных континентах, то картинка складывается потрясающая. Тут и менталитет сказывается, и национальный характер каждой страны, и темпоритм кино - как его "клеят" в разных странах. Например, норвежское кино сильно отличается от индонезийского.

- По качеству или по смыслу?

- И по смыслу, и по качеству. Но еще и по принципу монтажа: у норвежцев очень длинные, потрясающе выстроенные планы. Каждый из них как фотография. Против  рваного, неравномерного индонезийского монтажа. Со смыслом, но с каким-то своим.  

- Один из снятых вами фильмов называется "Терроризм как реклама". Откуда взялось такое название?

- Мы делали этот фильм с Аидой Соболевой при поддержке Росгоскино. Тема была понятна и злободневна: как вести себя журналисту при освещении террористических актов? Давать ли слово террористам? В работе тех, кто освещает подобные темы, всегда возникает много сложных вопросов. К сожалению, хронометраж фильма всего 26 минут, и мы не смогли раскрыть все темы. Хотя примечательные моменты мы отметили. Позже планировали продолжить работу, но финансирование было прекращено.

- Каково ваше отношение к этой проблеме как журналиста: стоит ли давать слово террористам?

- В каждом случае по-разному. Но в целом я считаю, что главный критерий того, как вести себя при освещении террористического акта, - поможет ли это сохранить жизнь заложникам? Спасет ли это чьи-то жизни? Если это спасет жизни людей, то, я считаю, террористам можно давать слово. Другое дело, какие слова давать в эфир, а какие не давать?

Например, когда в 1995 году захватили Буденновск - это был самый массовый захват заложников в истории, - Черномырдин вышел на прямую связь с Басаевым. Должен он был это делать? В этой ситуации, я считаю, что должен был. Иначе жертв могло быть гораздо больше, чем 131 человек.

Позже власти были вынуждены Басаева отпустить. Он потребовал к себе в автобус журналистов и депутатов. А я был в числе 12 российских журналистов, которые согласились поехать с ним. Кстати, иностранных журналистов там было много. Но как только всем раздали бумаги на подпись - согласен добровольно сопроводить банду, - ни одного иностранного журналиста не осталось. В этом смысле наши журналисты вели себя намного мужественнее, хладнокровнее и профессиональнее, чем иностранцы.

- Может быть, потому что это была, что называется, «своя» война?

- Я тут имею в виду не этот случай, а вообще работу российских журналистов в "горячих точках". Они всегда проявляли удивительную смекалку и умение выкручиваться из самых невероятных ситуаций, тогда как иностранные коллеги больше проявляли осмотрительность и осторожность. Возможно, это во благо, но для работы не всегда бывает полезно. Я сейчас хочу выпустить книгу, в которой будут приведены воспоминания мои личные и моих коллег, а также некоторые элементарные правила для журналистов - как вести себя при работе в "горячих точках". Как себя вести с военными, как - с повстанцами и террористами, а как – с жителями незнакомого региона.

- Работая журналистом во время чеченских войн, вы брали интервью и у Басаева, и у Радуева. Это была их инициатива? Или заказ редакции? И как вам удавалось на них выходить - они вам доверяли?

- Это не могла быть только их инициатива. Редакция сама была заинтересована в интервью с ними.

- То есть, редакция выходила на контакт с ними?

- В редакции говорили: «Если тебе удастся в командировке с ними встретиться и пообщаться - сделай это». Мы пытались представить обе стороны. У нас были бригады, которые одновременно работали по разные стороны. Например, я ухожу в горы за Басаевым или Дудаевым, а другая съемочная группа работает с командованием федеральными силами. Хотя мы старались сделать упор не на военных событиях - кто кого побеждает, а на том, как эти события отражаются на рядовых солдатах, на обычных гражданах, оказавшихся в этой ситуации. Для меня до сих пор остается открытым вопрос, почему спецслужбы не могли найти выход на Дудаева или Басаева. Я не помню случая, когда бы я захотел кого-то из них увидеть, и не нашел выход. Когда было задание редакции найти и задать какие-то вопросы, то я на них выходил. После Буденновска, когда Басаев скрывался в горах Чечни, ФСК рыскала везде и не могла его найти. В редакции тоже решили его поискать, и через две недели нашли. Мы привезли большое интервью, записывали его всю ночь, и картину оно проясняло. Мы много раз встречались с Масхадовым как с потенциальным политиком, на которого можно сделать ставку, начать какой-то диалог. Но в России не было стабильной, структурированной и организованной власти, она бросалась из одной крайности в другую, и в итоге ничего не вышло.

- А почему, на ваш взгляд, в итоге было решено сделать ставку на Кадырова, а не на Масхадова?

- Во-первых, Кадыров представитель самого большого тейпа Чечни, а Масхадов - нет. Это очень важно. Во-вторых, у власти была попытка выйти на связь с Масхадовым, но у того не было группы людей, на которых можно было бы опереться и навести порядок. Например, выстроить отношения с Москвой. Масхадов был великолепным офицером-артиллеристом, прослужившим до самого распада СССР в Прибалтике. Но он был слабым политиком. В отличие от Кадырова, у которого еще была и группа людей, на которых опереться он мог. Думаю, именно поэтому была сделана ставка на Кадырова. Кроме того, ведь он был реальным духовным лидером в своем регионе. Нельзя сказать, что он был несомненным духовным лидером, но к 2000-му году, когда в Чечне произошел резкий раскол между радикальными исламистами и приверженцами традиционного ислама, победили кадыровские силы.  

Я был недавно в Грозном, и сейчас невозможно узнать город, настолько сильно он изменился. Я при этом знаю, какой ценой это дается. Люди все еще продолжают пропадать. Но, видимо, это как раз та цена, которую приходится отдавать за стабильность и за то, чтобы строить республику дальше.

- Если бы сейчас, например, в редакции Первого канала вам сказали, мол, спецслужбы не могут найти Доку Умарова, - найдите, и возьмите у него интервью. Думаете, это было бы для вас реально?

- Я думаю, что нет ничего невозможного. Не знаю почему, но мне как-то везло и удавалось выходить какими-то путями на них. Я всегда выжидал. Запрашивал то, что меня интересует, но никогда не давил и не подгонял, условий не ставил. Это очень важно, поскольку ты имеешь дело с людьми воюющими, и на каждое резкое движение с твоей стороны могут отреагировать неадекватно. Ты пришел - ушел. А они остаются и воюют дальше.

Когда мы ехали из того же Буденновска в Чечню целые сутки, мы оказались в одном автобусе с Басаевым. Я за все это время ни разу не приставал к нему с вопросами. Нервное напряжение там было на пределе, и я понимал, что любое вмешательство с микрофоном неуместно. Нельзя никогда думать, что я вот такой журналист, все покажу да расскажу. Нельзя себя так позиционировать в общении с террористами, поскольку любое неверное движение может прервать контакт. Или все закончится еще хуже.

Беседовал Константин Петров

Самые интересные статьи «Росбалта» читайте на нашем канале в Telegram.