Сгорели и не вернулись (фото)

Врачи единственного на весь Петербург детского ожогового центра всерьез называют свою профессию неблагодарной. Их аргумент бесспорен: как бы они ни старались, их пациенты все равно никогда уже не будут такими, какими были раньше.

Они спасли обгоревшего мальчика с 98% ожогов тела. Мальчик жив, организм практически восстановился, вернувшись буквально с "того света". Такого больше не было нигде в мире. За спасение этого ребенка врачи петербургского ожогового были удостоены самой почетной для любого врача награды лучшим докторам России "Призвание".

Сейчас в реанимации лежит девочка, у которой обожжено 85% тела. Врачи говорят, что прогноз благоприятный. За последние несколько лет на отделении не погиб ни один маленький пациент, хотя через их руки за год проходят 700-800 детей, получивших одну из самых страшных травм — ожоговую. И все равно медики считают свою профессию неблагодарной.

"Я иногда думаю – лучше бы я пошла, например, в акушеры, — говорит заведующая ожоговым отделением Детской городской больницы №1 на Авангардной Марина Бразоль. – Там все понятно: врач помог человеку родиться, вот он, человек. Даже у травматолога или хирурга все понятно: перелом сросся, костыли отбросил и пошел, никто не догадается. А у нас ведь, как бы мы ни старались, родители уже никогда не получат своего ребенка таким, каким он был до травмы – чистеньким, гладеньким, хорошеньким. Ожоговая травма всегда очень травматична и велик процент инвалидности".

Сотни малышей, обваренных кипятком и сгоревших на пожарах, детей с электротравмами и получивших поражение открытым пламенем, упавших в горящие ямы и решивших просто поиграть с огнем, спасают четыре хирурга. В том числе оперирующая заведующая (или заведующий хирург?) сама Марина Бразоль и еще один педиатр. Так положено по штатному расписанию – пять врачей на пять миллионов. В российских ожоговых центрах, в отличие от подобных отделений на Западе или в США, нет ни большого штата медсестер, ни налаженной системы послеожоговой реабилитации ни психиатра-психолога.

"А такой специалист нам крайне нужен, — говорит Марина Анатольевна. – Особенно для подростков. Для них последствия ожога бывают страшней самой травмы. Им, особенно девочкам, не объяснишь, что их рубец или шрам – это еще не вся жизнь. Я знаю случаи, когда дети годами отказывались выходить из дома. И здесь очень многое зависит от родителей. Например, есть у меня любимый пациент – Женька. Замечательный мальчик и замечательные родители. После тяжелой травмы он живет совершенно обычной жизнью, учится. Но таких, увы, немного. Специфика нашей болезни тяжелая, здесь все взаимосвязано и решать проблемы "наших" пациентов по идее должны именно узкие специалисты. А у нас ребята долечиваются в обычных поликлиниках. Им страшно, им стыдно, элементарно постоянно чешутся раны, что вызывает постоянное нервное напряжение, повышенную возбудимость. И даже врачи пожимают плечами: да это же "ожоговый", что вы, мол, от него хотите?".

Детские ожоги – болезнь социальная. Невнимание родителей, недостаток жилплощади, асоциальное поведение. Результат – покалеченные дети.

"Наша беда – яркие чайники, газовые плиты, на которых родители ставят ковшики с кипятком ручкой вперед. Еще любят родители попить чай, посадив ребенка на колени, – Марина Бразоль, отработавшая на ожоговом на Авангардной ровно 33 года – с момента основания самой больницы, – знает, о чем говорит. – Раньше, в перестроечные годы, когда дружно всей страной воровали металл, было много высоковольтных ожогов. Но все равно наш возраст – это малыши. А ведь для ребенка даже 10% ожога – это очень много".

Невежество людей тоже колоссальное. Врачи рассказывают, как обожженных детей мажут сырыми яйцами, зубной пастой и поливают мочой. В итоге к основной травме добавляется целый "букет". Сейчас, правда, все больше родителей усвоили, что первая помощь при термическом ожоге – холодная вода и вызов "скорой"…

Удивительно, но врачи ожогового в отличие от коллег других отраслей медицины почти ни на что не жалуются, хотя "их" болезнь считается одной из самых дорогих. По официальным расчетам, расход медикаментов на одного 8-10-летнего пациента с обширными ожогами – почти миллион рублей в месяц. А меньше месяца ожоги и не лечатся. Например, тому самому на 98% обожженному мальчику ежедневная стоимость только одного препарата составляла больше тысячи долларов в день. А надо было несколько разных.

"Знаете, как принято кричать: врача, скорее врача! А что он может сделать без медикаментов? – говорит Марина Бразоль. – Врач, конечно, придет, но он – не бог".

На ожоговом есть отличное оборудование, оснащенные по мировым стандартам операционные, дефицитные лекарства, радиоволновые ножи… Вот только почему-то такая "мелочь", как не прилипающие к ранам салфетки, в программу лекарственного обеспечения ОМС не входит. И катетеры длительного стояния стоимостью 200 евро каждый, но которые зато можно использовать по несколько месяцев, всегда в дефиците.

"Хотелось бы, конечно, места побольше, бытовых условия получше… Нам очень помогают спонсоры, — говорит Марина Анатольевна. – Сейчас часто ругают благотворительные фонды, а мы уже много лет работаем с фондом "Спасение". Экстренный пациент ведь не будет ждать, пока нам доставят нужное лекарство – а им достаточно одного звонка, и привозят необходимое. И простые люди помогают. Помню, в сложное время в середине 90-х мы по радио попросили петербуржцев о помощи – девочке нужна была кровь. За считанные часы нашлись и кровь, и доноры, и деньги – миллион рублей. В те сложные времена – миллион рублей, вы подумайте!".

Но часто бывает и односторонняя благотворительность: люди хотят отдать деньги, кровь для конкретного Васи или Пети. Врачи умоляют: Пете тоже достанется, но давайте поделим на всех, купим лекарства, оборудование. Все хотят жить.

…В отделении детский плач переходит в не менее искренний хохот. Забинтованный как космонавт мальчик интересуется фотоаппаратом. Молодые мамы малышей поглядывают, как их уже почти здоровые детки ползают по хорошо моющемуся и нетравматичному немецкому линолеуму (тоже подарок спонсоров). Но так спокойно ведут себя, увы, не все.

"Крайне неприятно, что мы, врачи – сфера обслуживания, — не выдерживает Марина Бразоль. – И здесь "спасибо" СМИ. Все пишут о врачебных ошибках, из врачей сделали монстров. Недавно мне открыто хамит отец ребенка, я его спрашиваю: почему вы так говорите, словно мы все – безграмотные взяточники? Он удивляется: а что, не так? Я спрашиваю: не боитесь нам, таким плохим, своих родных оставить? Он смеется и говорит: а куда вы денетесь, вы – обязаны!".

Корреспондент "Росбалта" пришел, как всегда, не вовремя: доктора Бразоль вызвали на срочную операцию. После нее Марина Анатольевна терпеливо отвечает на вопросы корреспондента, дает указания врачам, пытается говорить с родителями. Пытается — потому что дело это, как выяснилось, нелегкое.

В кабинет заведующей без стука заходит юная мама с голым пупком и килограммом косметики на лице. Мама отнюдь не взволнована и не напугана – наоборот, ей ужасно интересно, как сейчас врачи будут спасать ее обгоревшего и только что доставленного по "скорой" малыша. Нетерпеливо намекает доктору, что пора бы уже все бросить и заняться именно ее проблемой.

"Знаете, я долго вела прием в поликлиническом отделении больницы, а потом поняла – больше не могу, — вздыхает Марина Анатольевна. – Чувствуешь такие флюиды ненависти… В глазах у людей написано: где тебя носило, почему задержалась? А то, что сейчас в реанимации едва не умер ребенок, и мы его спасли, их не волнует".

Кажется, что доктор лукавит. Без любви и добра здесь, в этом сложнейшем отделении, работать невозможно. Врачам, конечно, доплачивают "за вредность", за профессиональное выгорание, как сейчас модно говорить. Сказать сколько – стыдно.

"Знаете, скажите лучше, что надо смотреть за своими детьми, надо беречь своих детей, оберегать их, трястись над ними, — говорит Марина Анатольевна. — Мы, конечно, сделаем лучше. Но как было до травмы, даже мы не сделаем".

Марина Бойцова