Менты как вершители судеб

Режиссер Михаил Бычков в спектакле по пьесе «Человек из Подольска» показывает картину морального издевательства над личностью.


© Фото предоставлено пресс-службой театра "Приют комедианта".

Режиссер Михаил Бычков в спектакле по пьесе «Человек из Подольска» показывает картину настоящего издевательства над личностью — не физического, а морального.

В театре «Приют комедианта» состоялась премьера. Режиссер Михаил Бычков поставил спектакль по пьесе современного московского автора Дмитрия Данилова «Человек из Подольска». Когда видишь известного актера Дмитрия Лысенкова в роли затравленного жизнью человека, в глубине души непременно считающего себя неординарной личностью, радуешься не образу, а очень точному попаданию в современный архетип. Да, он такой, часто встречающийся, этот герой или антигерой — неприметный, недовольный всем и вся, усталый и равнодушный человек из Подольска. Или из Мытищ. Или из любого нашего российского города. Каждого человека у нас в стране могут без причины задержать менты, или как они сами себя называют — господа полицейские — «для выяснения личности».

Драматург Данилов буквально зацепляется за казенную формулировку и устраивает целое шоу из этого словесного оборота. Менты выступают в роли вершителей судеб, которым дано право эту личность гнуть куда угодно, воспитывать и наставлять на «путь истинный» самыми изощренными способами. Зритель в зале наблюдает картину настоящего издевательства над человеком — не физического, а морального, и оттого особенно зловещего.

О роли и о том, как выбрать позицию в жизни, рассказал Дмитрий Лысенков.

Фото предоставлено пресс-службой театра

— Дмитрий, вы удивительно органичны в образе Человека из Подольска. Не находите ли с ним нечто общее?

 — Нахожу. Потому что я тоже многим недоволен. Но ты либо борешься с этой действительностью, либо нет. Пытаешься менять свою жизнь и обстоятельства, либо жалуешься на то, что действительность ужасна, и потому твоя жизнь не сложилась. Мне кажется, я отношусь к первой категории людей.

Но эти вопросы, которые вынужден задавать себе ваш персонаж, они же рождаются не им самим, их задают герою «господа полицейские»: на что ты способен в жизни, умеешь ли созидать, а не только потреблять, раскрашивать серый цвет в яркий, менять свой взгляд на более позитивный? С одной стороны, менты в пьесе, конечно, ужасные уроды, а с другой, они ворошат сознание и вообще выступают в качестве вершителей судеб человеческих. Тут нет противоречия?

Да, в прочтении Михаила Бычкова полицейские таковы. И в пьесе тоже есть масса предпосылок, чтобы так их представлять. Если пьесу решать в документальном ключе, наверное, это было бы неправильно. Я не видел еще, каким образом поставил эту пьесу Михаил Угаров в «Театре.doc.» (они первыми обратились к этому произведению). Куда у них выросла эта история? У нас в спектакле она превращается в фантасмагорию, в абсурд. Как и сама наша жизнь фантасмагорична. Есть в нашем обществе вершители судеб, которые решают, что хорошо и что плохо. Они учат, как любить родину, они лучше это знают с высоты своего опыта и положения. Потому что они полубоги. А с полубогом не очень-то поспоришь.

— И все же именно полицейские пытаются настроить Человека из Подольска на позитив, сделать его лучше…

 — Все относительно. Цель этих людей в отношении моего героя — не в том, чтобы он опомнился, а в том, чтобы доказать, что он ничтожество. Это ж не просто развлечение — заставлять его песенки дурацкие петь и танцевать что-то нелепое. Это — эксперимент, такое прощупывание: до какой степени человек может покоряться и выполнять самые глупые приказы. А дальше они его переформатируют, и с ним можно будет делать все что угодно. «Ведь это враги вас научили всему неправильному. А мы с вами встретимся, — внушают ему менты-полубоги, — чтобы этих врагов победить. Переучим, и вы пойдете с этими врагами бороться».

Фото предоставлено пресс-службой театра

— Какой-то фашистско-сталинский режим прямо. Хотя к батареям героя и не приковывают…

 — Ну, автор отрицает политические аллюзии, но прочитывается именно параллель с диктаторским режимом.

— Интересна роль, которую исполняет Марина Солопченко, — милиционерши с сексуальными невоплощенными фантазиями. Как рождался этот образ?

 — В пьесе написано, что это женщина без возраста. В ней озабоченность уживается с нравоучительностью. Образ власти собирательный. Наверное, в каждом городе России на разных уровнях найдется подобный пример. И в Петербурге была такая дама, теперь она руководит страной.

— Кажется, вам часто попадаются такие характеры — героев с несложившейся судьбой, лузеров, неудачников — Тугатти, например? (спектакль «Крум» Александринского театра по пьесе Ханоха Левина, где Дмитрий Лысенков играет одну из главных ролей).

Фото предоставлено пресс-службой театра

 — Это, скорее, не у меня прослеживается такая тенденция, а у авторов. Искать причины несложившейся жизни надо не во внешнем мире, а в самом себе. Мы же склонны сваливать причины на других. Если говорить о моем Тугатти, там требовалась эксцентрика, масочность, почти клоунада в сочетании с проникновенностью. Наверное, в Александринской труппе для этого я наиболее подходил. Этому герою я, кстати, гораздо больше сочувствую. Человек из Подольска — куда более неприятный тип.

Судя по событиям вашей жизни, вы боретесь упорно и постоянно с обстоятельствами. Ваш уход из Александринки — тому подтверждение. Некое заявление, протест. Хотя вы там были устроены, защищены. Что вас толкнуло на разрыв с театром?

 — Не было еще интервью, чтобы не задали этот вопрос. Если взять голые факты, все будет выглядеть не так неожиданно, как может показаться. Последние главные роли там я сыграл в 2010 году: «Гамлет» Валерия Фокина и Петруччо в «Укрощении строптивой» Оскараса Коршуноваса. После этого восемь лет у не было главных ролей, кроме Арбенина в «Маскараде», где я играл во второстепенном составе.

Почему я был в опале так долго? Думаю, это была воспитательная мера, наказание за то, что смел высказывать свое несогласие с режиссерской трактовкой образа Гамлета. В трактовке Фокина Гамлет — человек не рефлексирующий, а поступающий импульсивно. Да, согласен, молодое поколение на несправделивость реагирует зачастую рефлекторно. Но почему моему поколению режиссер отказывает в способности мыслить? А я, когда выхожу в роли Гамлета, несомненно, от имени своего поколения хочу говорить. Но это дело прошлого. А настоящее таково, что четыре премьеры подряд театр выпускает с приглашенными артистами в главной роли. То есть александринцам нет места в своем театре. Кроме того множество организационных проблем внутри театра. Работать стало трудно, и в итоге пришлось уйти. Чтобы не подводить театр, о своем уходе я честно предупредил руководство за полгода.

— Вам стало лучше?

 — Свободней. Я могу распоряжаться своим временем, не чувствовать свою связанность и зависимость. Хотя ни жизнь, ни бюджет я не могу планировать на годы вперед, как это было раньше. Могу лишь на пару месяцев. Но, может, оно и к лучшему. Остаюсь самим собой. Не стремлюсь к покою ценой унижения.

Фото предоставлено пресс-службой театра

— Вы с Михаилом Бычковым уже работали прежде?

 — Да, был один опыт в 2005 году. В Театре имени Ленсовета он ставил спектакль по пьесе Юрия Олеши «Заговор чувств». Я очень благодарен Михаилу Владимировичу. У нас единое понимание задач. Мне кажется, мы хорошо чувствуем, о чем мы оба говорим, чего хотим, хотя иногда хотим разного. Но есть понимание друг друга. Это очень важно.

— Я была на Платоновском фестивале в Воронеже, который уже восьмой год как раз и собирает Бычков. Высочайший уровень. Питеру можно поучиться.

 — Да, это настоящий международный фестиваль. Правда, Михаилу Владимировичу сильно мешают тамошние чиновники. Сейчас, возможно, ему станет легче: он вошел в совет по культуре при президенте России.

— Наверное, он хотел отразить в спектакле «Человек из Подольска» и свои проблемы отношений с властью. Мне кажется, что поведение власть предержащих людей можно назвать иезуитством.

 — Очень точное слово. В этом и состоит иезуитство: говорить о патриотизме, рассказывать, как правильно жить в нашей стране, и в это же самое время держать счета за границей и там же обучать своих детей.

— Я давно так не радовалась попаданию в тему. Но рядом со мной сидела пара пожилых людей. Они, кажется, вообще ничего не поняли. Не аплодировали, сидели с насупленными лицами.

 — Это нормально. Люди, которые увидели лишь верхний сюжетный пласт, тоже мне сказали: «Этого не бывает, полицейские не ведут так себя». Значит, неправда. Да и Человек из Подольска — чем он виноват? Хороший человек, достойный сочувствия. Действительно, давайте его пожалеем: он такой креативный, хотя ведь полный ноль, он ничего не генерирует, ничего не создает. Потому что ему все мешают.

— Подумала, что это может стать нарицательным именем — Человек из Подольска.

 — Бедный Подольск. Можно сказать, это человек из России.

— А вы что, не любите нашу страну?

 — Цитируете сцену из спектакля? Я люблю. Именно поэтому хотел бы, чтобы жизнь в нашей стране стала лучше, справедливей, чтобы в ней жили по закону. Но не по закону из «Скотного двора» Оруэлла: все равны, но есть те, кто ровнее. У меня, как говорят друзья, обостренное чувство справедливости. Меня возмущают люди с совковым менталитетом, которые считают, что все общественное — это ничье. Эти «подольские» и «мытищинские» любой самый красивый дом превратят в жуткую серую пятиэтажку. Я недавно столкнулся в метро с двумя парнями, вандалами, которые нацарапывали надписи на стеклах вагона.

Отвесил одному пенделя, чтоб это прекратить. И ведь прекратили! Это, кстати, тоже показательно для нашего общества — люди привыкли, когда с ним с позиции силы разговаривают.

— Мне очень всех жаль на спектакле. И ментов, и тех, кого они «исправляют». Я себя узнавала в чем-то, ведь иной раз ты протестуешь, а иной раз приходится и прогибаться. И понимаешь, глядя на это иезуитство, что человек, подчиняясь глупым приказам, может совершенно потерять себя. А это самое страшное.

 — Я рад, что вы это для себя извлекли из спектакля. Каждый находит что-то свое. Это как многослойный пирог. При этом я не могу сказать, что мы сделали выдающийся спектакль, но это определенно гражданское высказывание.

— Мне кажется, вас редко что-то может удовлетворить.

 — В этом и есть мое сходство с человеком из Подольска. (Смеется)

— То есть вы не можете сказать, что у вас отлично получилась какая-то роль?

 — Когда спектакль будет снят с репертуара, тогда, может быть, я позволю себе сказать, что это была значительная роль. И при том условии, что нет никаких записей этого спектакля. Он должен сохраняться лишь в памяти зрителей. Чудо театра не может быть зафиксировано на какие-то носители. Многое теряется. Но, к сожалению, спектакли все же записываются, и мы видим купированный вариант театральных впечатлений. Понятно, что это делается из производственной необходимости, иначе и на фестиваль не поедешь. Но эти записи впоследствии попадают на телевидение, и вот тогда полный крах спектакля. Театр ведь случается не каждый день. Сегодня ты доволен своим исполнением, завтра — нет. Успех зависит от слишком многого — от того, как складываются взаимоотношения с партнерами по сцене, от того, как складываются отношения с залом (кто-то кашляет, зевает, спит), от нездоровья артиста, от погоды, от магнитных бурь, да от всего. Это хрупкая материя.

— И если все сложилось не так, вы выходите на поклоны с кислым лицом?

Я никогда не думал о том, с каким лицом я выхожу. А какой повод улыбаться? Что закончили спектакль? Если спектакль был серьезным, к чему улыбки? Один режиссер пошутил: «В твоем лице — унылость Антониони». Что ж, это даже комплимент, горжусь. А вообще меня учили в институте, что на поклонах главное быстро ходить. От этого зависит, вызовут тебя еще на сцену или нет? Если твою вялую уходящую задницу будут долго наблюдать, то не позовут.

Беседовала Елена Добрякова


Ранее на тему «Приют комедианта» готовит «Преступление и наказание» в постановке Константина Богомолова