«Россия никогда не отвечала мне взаимностью»

Журналист Антон Красовский вспоминает, как ему было страшно в дни ГКЧП и как он испытал мимолетное чувство свободы.


© FreeImages.com Content License

Читаю ваши воспоминания и восхищаюсь и памяти вашей, и воображению, заменившему память. У вас все ходы записаны, каждый час, все эти три дня. Я же помню мало. Совсем не помню, как встал, работал ли уже телек, помню только, что дома была мама и эту пресс-конференцию мы смотрели вдвоем. 

 — Поеду посмотрю, что там, — сказал я маме.

Что она ответила — не помню. Не помню, как сел в автобус, потом в электричку, как протискивался в толпе на Курском. Да и на Курском или на Серпе, а может и в Новогиреево, — не помню. Помню лишь, как оказался в толпе пятидесяти оттенков серого — в нашей русской толпе — между Белым домом и какой-то технической амбразурой. Там теперь, кажется, 3-е или 4-е КПП, с противоположной от набережной стороны. 

 — Записываемся в сотни. Вы (это сказал мне кто-то, наверное, мужчина) — в 28-ю. 

Ни в какую самооборону я не собирался, но отказаться было неудобно, и я назвал свою фамилию. 

Сотня стояла с правого торца здания, ближе к Трехгорнорной мануфактуре. С холмика, поросшего березняком, хорошо просматривалась высотка на площади Восстания и очередь к телефонному автомату. Я тоже в ней стоял, и тоже звонил. Но 19-го или 20-го, маме или отцу — не помню. Если 20-го, то не знаю, как они пережили эту ночь, в которую я ушел на свой майдан. 

Было холодно. Я зачем-то оделся прилично — я тогда вечно косил под чистенького — отглаженные светлые брюки, голубая рубашка и какой-то легкий свитер. Кто-то, наверное, дал мне куртку. А может и не дал — я не помню. 

Дрожал я не от дождя и не от холода, а от страха. 
 — Танки на Садовом. 
 — Сейчас будут раздавать противогазы. 
 — Противогазы раздают у 14-го подъезда. 
 — Вы умеете надевать противогазы?
 — Идите туда, там учат противогазы надевать. 

Почему-то противогаз, который мне, кажется, так и не достался, — это единственное существенное воспоминание о той первой ночи. 

20-го или 21-го я все-таки доехал до дома, переоделся в кремовую парку на рыбьем меху, перешитую на меня с мамы (маме ее привез кто-то из Югославии году в 78-м) и зачем-то повязался маминым же шелковым платком с Канарских островов. Мне казалось, что он очень похож на бандану, а бандана в дни революции — вещь незаменимая. 

Я вернулся к Белому дому, лазил по опустевшим уже завалам ящиков, коробок и осколков хрупкого советского асфальта. 
 — Это наш, — крикнул кто-то. Не помню мужчина или женщина. 

Всю ночь мы пели у костра песни Макаревича и пили. Перцовку, пшеничную, клюковинку, брусничку, коньяк и имбирную. И, наверное, спирт. Вероятнее всего, еще «Арбатское» и «Агдам». Может, было красное алжирское, — но не точно.

Кто-то под утро перевернул меня на бок, чтоб не захлебнулся собственной блевотиной. Той ночью я впервые выжил. 

А потом — это бесконечное полотнище флага пошло на Лубянку. Мы шли перед ним, а на том месте, на пересечении улицы Чайковского и Калининского проспекта, где нынче раз в год поднимают русский триколор, мы — нас было, наверное, человек 8 — сели со свечами на асфальт, и полотнище пронеслось над нами. Быстро и торжественно, как та мимолетная свобода. 

Колонна ушла к Лубянке валить Феликса, а я посмотрел в сторону Белого дома, над которым уже подняли мое знамя, и расплакался. 
Никогда с тех пор я не любил Россию сильнее. 

От любви, недосыпа и крепленого я проснулся в Электроуглях. Домой до Железки шел в ночи, по грязной щебенистой трассе. 

Россия никогда не отвечала мне взаимностью. Только окружала теменью, словно подтапливала в хлебном квасе. Или в «Арбатском». Наверняка — в «Арбатском».

Антон Красовский

Прочитать оригинал поста Антона Красовского с комментариями читателей его блога можно здесь.