Пожар в Кремле

23 января стало очевидно, что антипутинские настроения — это часть социального мэйнстрима по всей России. И у властей уже началась истерика.


© Фото Марии Бурма

Хотя уже много сказано, обозначим некоторые дискуссионные и принципиальные вещи по поводу субботнего протеста. Он, безусловно, стал мощным и важным политическим событием. Что он показал?

Макро-картинка

Прежде всего — о численности. Точную численность московской акции определить сложно: не имея возможности пробиться на Пушкинскую, многие просто фланировали кругами вблизи. Разброс оценок — 15-40 тыс. Но это, на самом деле, непринципиально с точки зрения политического содержания и последствий акции.

Повторю комментарий, данный The Bell. В 2000-е оппозиционные митинги собирали от 2 до 12 тыс. примерно. И это была одна политическая реальность. После внезапного прорыва 2011 г. мы вступили в новую эпоху, когда на серьезные акции выходило от 20 до 100 или 120 тыс. чел. Это была другая политическая реальность. Но в этом диапазоне (и в этой реальности) протесты остаются по сей день.

Правда, акции с тех пор стали все «несанкционированными». Это эвфемизм, который означает просто, что правительство перешло к тактике тотального насилия и террора в отношении протестующих. Но, к сожалению, даже это дела не меняет по существу. Мы увидим другую политическую реальность, когда изменится цифра и наблюдатели будут спорить, было 250 или 350 тыс., а не 20 или 30.

Ссылки на меры властей, на ковид и на погоду нерелевантны, потому что вопрос состоит в том, способна ли оппозиция выводить в одном месте и в одно время такое количество людей. И может ли она эту способность продемонстрировать. Потому что это другое дело и с точки зрения картинки, и с точки зрения «задач сдерживания». Это другое послание о силе оппозиции в тех условиях, которые имеются. И это послание, которое считывается людьми, режимом и элитами.

Но был, конечно, у вчерашнего ралли и другой численный аспект. Наиболее массовые всероссийские акции 2011 г. собирали около 100 тыс. человек в Москве и где-то 90-100 тыс. (максимум) по всей стране. Т.е. Москва в лучшем случае имела долю 50%, а в обычном случае 80-90% во всероссийской акции протеста. Вчера ситуация перевернулась. Москва с ее 20-40 тыс. человек, по всей видимости, была примерно четвертью общей численности всероссийского протеста, 75% которой пришлось на регионы (112 городов, 90-120 тыс. человек в целом).

В этом смысле вчерашнее ралли стало как бы таким декабрем 2011 г. для немосковской России. Мне даже по картинке это показалось чем-то похожим и по характеру стычек с полицией. Пол-России вчера прокричало <…> (лозунг, который может быть расценен как оскорбление президента — ред.) и «Путина в отставку». И в целом было ощущение, что в регионах другая энергетика, чем в Москве. Понятно почему: для большинства региональных протестов беспрецедентность их численности для города была очевидна. В то время как для Москвы сценарий протеста был достаточно рутинизированным (повторял сценарии лета 2019 г.) Впрочем, возможно, в целом социальные обертона «дворцового» разоблачения в регионах воспринимаются острее, чем в богатой Москве. И это тоже важный аспект.

Так или иначе, вчерашнее ралли показало, что социальная природа протеста изменилась. Оно продемонстрировало, что антипутинские, антирежимные настроения — это серьезное социальное явление, вовсе не ограничивающееся Москвой и «либералами-отщепенцами». Это, скажем так, уже часть социального мейнстрима (периферия мейнстрима, если угодно). Стало очевидно также, что при удвоении, скажем, численности протестующих по всей России, полицейские силы утратят позиции тотального доминирования. В регионах просто нет такого количества ОМОНа.

Белорусский сценарий

Все это вызовет предсказуемую истерику властей. Эта истерика, кажется, уже началась около двух часов ночи, когда перестали отпускать задержанных, и свидетельствует об успехе протестующих. Кремль, кажется, переходит к тактике Лукашенко, которая подразумевает жесткое отношение к задержанным и длительное их удержание в изоляторах, призванное сбить потенциал следующих акций и прервать их «серийность».

Мы, скорее всего, вновь увидим попытки организации дела о «массовых беспорядках». Так власти традиционно называют и оправдывают избиения протестующих полицией. Увидим истерику «надвигающегося Майдана», который угрожает миру и социальному благополучию нации. И здесь очень много будет зависеть от немедленной реакции общества на полицейское насилие и правовой произвол.

При этом стоит помнить, что сценарий агрессии и эскалации насилия исходит не от протестующих, а из Кремля. Люди имеют право на мирные манифестации и выражение своей позиции, а власти не имеют права лупить их дубинками и сотнями бросать в автозаки и в тюрьму. Оппозиция — те, кто считают политику Путина вредной и неправильной, — должна быть представлена в парламенте. И столь популярные политики, как Алексей Навальный, должны быть именно в парламенте, а не в тюрьме по совершенно лживым от начала до конца обвинениям. Стремление Кремля воспрепятствовать этим нормальным основаниям гражданского мира и есть главный источник нестабильности. Пожар, угрожающий гражданскому миру, тушить надо не на улицах, а в Кремле.

Переход к тотальной политический диктатуре сегодня в России технически, вероятно, возможен (хотя в этом нет полной уверенности). Но будет очень дорого стоить с точки зрения и экономической, и социальной. Он будет стоить как минимум еще одного потерянного десятилетия развития. Это не выбор России, не выбор в интересах России, это выбор определенной политической группы в своих собственных интересах. И ответственность за насилие будет лежать на ней.

Кирилл Рогов, политолог


Читайте также Лев Шлосберг. События 23 января ускорили ход российской истории

Андрей Десницкий. Победить дракона надо без драконовских методов

Станислав Кучер. Мифы пропаганды о протестах 23 января