XXI век – век интеллектуального неравенства

В постиндустриальном обществе будущего основной конфликт будет разворачиваться не между пролетариатом и буржуазией, а между интеллектуалами и неинтеллектуалами, а основным ресурсом станут творческие способности и знания. И страна, желающая найти "место под солнцем" в таком мире, уже сегодня должна развивать, в первую очередь, человеческий потенциал.

On modern inequality. Cоциобиологическая природа противоречий XXI века

Владислав Иноземцев – известный экономист, доктор экономических наук. Основатель и научный руководитель автономной некоммерческой организации "Центр исследований постиндустриального общества" (Москва). С 2003 года - главный редактор журнала "Свободная мысль", с 2002 года по начало 2006 года - председатель научно-консультационного совета журнала "Россия в глобальной политике". Автор более 300 печатных работ, опубликованных в России, Франции, Великобритании, США и Китае, в том числе - автор 13-ти монографий, четыре из которых переведены на английский, французский, японский и китайский языки.

Публикуемая ниже статья взята из сборника «Постчеловечество» («Алгоритм» Москва 2007 под научн. ред. М.Ходорковского) . Печатается с сокращениями «Росбалта», полная версия – здесь.

Владислав Иноземцев – участник проекта ИА «Росбалт» «Мировые интеллектуалы в Петербурге» и по приглашению "Росбалта" выступит с лекцией по этой тематике 25 мая на факультете международных отношений.


На протяжении нескольких столетий западные социальные философы мечтали об обществе, основными чертами которого были бы равенство и свобода. Обе эти ценности числились среди фундаментальных основ христианской традиции, с которой идентифицировали себя европейцы – и это казалось вполне естественным. С одной стороны, религия, претендующая на универсальный характер, не могла не проповедовать равенство своих адептов – пусть даже такое ограниченное, как равенство перед лицом Всевышнего. С другой стороны, сама идея грехопадения – как и вся моральная доктрина христианства – предполагают за человеком возможность выбора между добром и злом, и тем самым утверждают свободу воли, которая лежит в основе всех остальных свобод человека.

Однако в XVIII-XIX столетиях западные философы вышли за пределы христианской теории равенства и свободы. Они сочли, что равенство должно распространяться не только на религиозную, но и на социальную сферу, потребовав отмены сословий; и что свобода должна доминировать также и в политической области – вплоть до свободы выбора не только веры, но и правительства.

При этом по мере распространения эгалитаристских идей они все больше применялись не только к политической, но и к экономической сфере. И если за судьбы политического равенства можно было не волноваться уже к началу XIX века, когда американская и французская революции провозгласили равенство граждан перед законом и объявили народ источником суверенитета, то борьба за экономическое равенство только еще начиналась. Сначала так называемые «утописты» начали рассуждать об "идеальном государстве", граждане которого хотя и бедны, но уравнены в экономических правах. Затем Шарль Фурье и немецкие коммунисты осудили буржуазное общество как воспроизводящее неравенство, и, наконец, Карл Маркс и Фридрих Энгельс создали концепцию, согласно которой капиталисты обогащаются за счет эксплуатации рабочих, лишенных средств производства и потому вынужденных продавать свою рабочую силу. Основной задачей с этого момента провозглашалось устранение такой эксплуатации и тех социальных условий, которые делали ее возможной. Основоположники марксизма – и в этом вряд ли стоит сомневаться – были искренне уверены в осуществимости этой благородной задачи и боролись за ее воплощение в жизнь.

Социальное неравенство: несколько слов о классовой структуре

Большинство исследователей – как в прошлом, так и сегодня – полагают, что основой социального (и, в особенности, имущественного или материального) неравенства выступает классовая структура общества, постоянно воспроизводящаяся и «приписывающая» того или иного человека к исполнению определенного набора социальных функций. Принято считать, что именно деление людей на классы обусловливает несправедливое распределение общественного богатства. Именно поэтому основная часть социальных утопий рисует «справедливое общество» в виде такого, где отсутствует классовое или сословное деление. Особенно в этом преуспели классики марксизма, сформулировавшие для обоснования бесклассового характера будущего общества теорию, разделяющую всю историю на «архаический», «экономический» и «коммунистический» периоды – так называемые «общественные формации».

Предполагалось, что общественные классы стали возникать в тот период, когда начались ослабление и распад связей внутри соседской общины – последней из форм бесклассового общества. С появлением избытка продуктов равное распределение – в лучшем случае учитывавшее физические особенности отдельных членов общины – стало анахронизмом, и изъятие непропорционально большой части благ в пользу некоей группы перестало угрожать выживанию общности как целого. Однако это не было связано с контролем над «средствами производства», о котором Маркс, а затем и его последователи говорили как об основном признаке класса. Более верным представляется мнение Макса Вебера, который, возражая Марксу, отмечал, что главным критерием класса следует считать оформившийся хозяйственный интерес его представителей, а не наличие или отсутствие института собственности на средства производства. Интерес этот по необходимости формировался вокруг обладания неким ресурсом или привилегией, которое объединяло представителей доминирующего класса и противопоставляло их остальным членам общества. Характер данного ресурса мог сильно различаться – от предполагаемой близости к «высшим силам», легитимизировавшей жреческое сословие в обществах Древнего Востока, до военной силы, находившейся под управлением военной аристократии римского типа. Неоспоримым выступало только наличие этого ресурса – и контроля над ним.

По Марксу, задачей коммунистической революции было политическое свержение господства буржуазии и передача всей власти «трудящимся». История показала, что этот сценарий практически нереализуем. В чем же заключалась ошибка? Современные марксисты предпочитают утверждать, что главной причиной неудачи была «бюрократизация» социалистического общества, которая привела к политическому авторитаризму и хозяйственной неэффективности. На наш взгляд, это крайнее упрощение ситуации. Попытаемся понять, почему в разные исторические периоды военная сила, земельная собственность и финансовый капитал выступали доминирующими ресурсами, дававшими их владельцам власть над обществом, а труд, или рабочая сила, никогда не принадлежал к числу таких ресурсов?

Первый же приходящий на ум ответ и содержит разгадку – все упомянутые ранее ресурсы обладали редкостью, которая отчасти и делала их столь ценными. В отличие от них труд? если и был когда-то редким ресурсом, нехватка которого ограничивала возможности хозяйственного развития, то разве что после страшной эпидемии чумы в XIV веке, которая на время сделала безлюдными целые области в ряде европейских стран. Во все остальные эпохи предложение трудовых ресурсов было избыточным. С нарастанием глобализационных явлений редкость трудовых ресурсов становится все менее несущественным фактором: параллельно идут как процесс вынесения трудоемких производств за пределы индустриально развитых стран, так и переселение в эти государства низкоквалифицированных работников, успешно восполняющих дефицит трудовых ресурсов в наиболее богатых регионах мира.

Все это делает шансы на превращение пролетариата в новый доминирующий класс крайне незначительными. В то же время в ХХ веке стали видимыми и более знаменательные тенденции, нежели сохранение подчиненной роли труда. В короткие сто лет уместились феноменальные трансформации, серьезно снизившие значимость и всех прочих ресурсов, которые в предшествующие исторические эпохи обеспечивали доминирование тем или иным господствующим классам. В первые годы ХХ столетия ведущие европейские державы заканчивали формирование своих колониальных империй. В начале XXI века самое мощное в военном отношении государство мира – США – не может установить эффективный контроль над относительно небольшой ближневосточной страной, Ираком. Военная сила утрачивает былую эффективность, а во внутренней политике вообще не выступает значимым аргументом. В начале ХХ века почти половина населения развитых стран жила в сельской местности; сегодня правительства развитых стран готовы платить своим крестьянам за то, что они не обрабатывают свои земли. Собственность на них сегодня также не может считаться аргументом доминирующего класса.

Капитал пока остается востребованным, но нельзя не видеть, что его предложение все чаще превышает спрос – об этом говорят и близкие к нулевому значению процентные ставки в Японии и Швейцарии (а в 2002-2004 гг. – и в США), и фондовые «пузыри», образующиеся всякий раз, когда владельцы свободных денежных средств массово вкладывают их в самые рискованные активы в надежде на высокую прибыль. Хотя капитал сегодня несомненно остается одним из важнейших производственных ресурсов, он уже не столь редок, как в начале ХХ века, и не может так же, как прежде, диктовать обществу свою волю.

Какой же ресурс выступает сегодня наиболее востребованным, какой класс он выводит на историческую арену и какими могут оказаться дальнейшие судьбы этого социального слоя? Данный вопрос встал перед социологами не сегодня и не вчера, и история возможных ответов на него изучена сегодня уже достаточно подробно.

Новый доминирующий класс: рациональны ли ожидания?

В первые послевоенные годы самым распространенным ответом на вопрос о том, кто может стать новым господствующим классом формирующегося общества (которому в то время еще даже не давалось определенного названия), было указание на некую абстрактную «управляющую элиту» или «класс менеджеров». Хотя многие исследователи вплоть до середины 70-х годов предпочитали говорить о «новом классе», «доминирующем классе», «правящем классе», «высшем классе» и т. д., не давая ему четких определений, особо проницательные авторы недвусмысленно связывали социальный статус с интеллектуальными и творческими способностями человека. При этом характерно, что перспектива формирования новой социальной реальности порождала не столько надежды, сколько ощущение опасности. Еще в 1958 году Майкл Янг в фантастической повести «Возвышение меритократии» в гротескной форме обрисовал конфликт между интеллектуалами и остальным обществом как опасное противоречие следующего столетия.

Однако перемены происходили не только на одной стороне социального спектра. С другого фланга отмечалось постепенное накапливание негативных явлений, казавшихся ранее преодоленными как самим промышленным капитализмом, так и развитием системы социального обеспечения. Еще в начале 60-х годов Герберт Маркузе отметил, что новая высокотехнологичная деятельность резко сокращает потребность в прежних категориях трудящихся, и традиционный рабочий класс становится далеко не самой заметной социальной группой современного общества. Если в нем и растет потребность в труде, то прежде всего в низкоквалифицированном и неквалифицированном; возникает особая страта, которую Андре Горц назвал «неклассом нерабочих» или «неопролетариатом», состоящим «либо из людей, ставших хронически безработными, либо из тех, чьи интеллектуальные способности оказались обесцененными современной технической организацией труда... Работники этих профессий почти не охвачены профсоюзами, лишены определенной классовой принадлежности и находятся под постоянной угрозой потерять работу». Ален Турен предпочитал говорить об «особо отчужденном классе», к которому он относил представителей устаревающих профессий, членов замкнутых региональных сообществ и т. д.; переход же от индустриального общества к новому социальному порядку он считал «переходом от общества эксплуатации к обществу отчуждения». Поэтому какие бы возможности ни открывало перед человеком новое «постиндустриальное» общество, оно открывает их в совершенно различной степени – и классовое неравенство, а с ним и классовый конфликт, не уходят в прошлое, а в чем-то становятся даже резче.

На протяжении последних десятилетий эти обостряющиеся противоречия привлекали внимание самых известных западных социологов. В результате сегодня можно констатировать определенный консенсус, который сложился во взглядах и на высший класс «постиндустриального» общества, и на его классовую структуру в целом.

Во-первых, утверждается, что главным объектом собственности, дающим представителям этого нового класса основания занимать доминирующие позиции в обществе, являются уже не «видимые вещи» (такие как земля и капитал), а информация и знания, которыми обладают конкретные люди (зачастую к этим «активам» также применяется понятие «капитала») – и поэтому господствующий класс не так замкнут и однороден, как высшие слои аграрного и индустриального обществ. Эта страта не «наследственна», она по своей природе не есть аристократия, хотя представители этого нового класса в большинстве случаев оказываются выходцами из состоятельных слоев общества и имеют целый ряд серьезно сближающих их черт.

Во-вторых, отмечается, что влияние данной группы определяется прежде всего ее доминирующим положением в соответствующих социальных иерархиях — бизнесе, армии, политических институтах, научных учреждениях; при таком подходе правительственная бюрократия, профессиональные и академические эксперты и техноструктура, то есть лица, так или иначе причастные к управлению и стоящие у начала информационных потоков, объединяются в понятие технократического класса. В силу переплетенности различных социальных институтов попасть в класс технократов можно отнюдь не только на основе способности человека усваивать информацию и генерировать новое знание (при этом, однако, до сих пор считается, что в конечном счете «статус профессионалов определяется в соответствии не столько с их иерархическими полномочиями, сколько с их научной компетентностью»).

В-третьих, большинство авторов так или иначе сходятся в том, что новое общество может стать – и de facto становится – менее эгалитаристским, нежели прежнее, поскольку, хотя «информация есть наиболее демократичный источник власти», капитал как основа влияния и могущества заменяется не трудом, а знаниями, которые являются, не в пример труду, «редким (курсив мой. – В.И.) производственным фактором», привлекающим большой спрос при ограниченном предложении. По этой причине складывающееся меритократическое социальное устройство может быть только пародией на демократию, и возникающие новые возможности социальной мобильности не устраняют, а скорее даже подчеркивают его элитарный характер.

Возникает вопрос: в какой мере способен этот новый высший класс адекватно оценивать стоящие перед обществом проблемы? В какой мере он заинтересован в повышении благосостояния остальных его членов? Может ли он определять цели и задачи, которые большая часть социума готова будет воспринять как свои собственные?

Все эти вопросы очень важны, потому что новый господствующий класс кардинально отличается от военной аристократии, феодального сословия или класса буржуа. Все прежние высшие классы были классами статуса: если у феодала отнимали его земли, вместе с ними он лишался власти; если предприниматель разорялся, он мог превратиться в мелкого лавочника или наемного менеджера. Именно об этом говорил Маркс, когда рассуждал о различии между капиталом-cобственностью и капиталом-функцией; класс капиталистов в его концепции воплощал именно капитал-cобственность. В то же время принадлежность к новому высшему классу определяется способностями: человек относится к управленческой или научной элитам прежде всего из-за наличия у него таланта к усвоению информации и превращению ее в новое знание. Однако очевидно, что способность продуцировать новые знания отличает людей друг от друга в гораздо большей степени, чем размеры материального богатства. Более того, эта способность не может быть приобретена ни мгновенно, ни в ограниченные сроки, а в определенной мере заложена на генетическом уровне, который определяется межгенерационными отношениями.

Таким образом, по мере того, как новый высший класс будет вбирать в себя особо достойных представителей иных слоев общества, потенциал оставшихся будет снижаться. Обратная миграция, вполне возможная в буржуазном обществе, в данном случае более сложна, так как раз приобретенные знания могут только совершенствоваться, но при этом фактически не могут быть утрачены. Поэтому имеются веские основания предположить, что общество XXI века будет жестко поляризованной классовой структурой, которая вызовет к жизни противоречия более острые, нежели те, какими были отмечены предшествующие ступени общественной эволюции.

Классовый конфликт ХХI столетия

В период становления «постиндустриального» общества формируются социальные противоречия, которые по своей комплексности вполне могут превзойти все прежние типы социального противостояния – и мы попытаемся сейчас показать, почему.

Основные противоречия прежних эпох обусловливались позициями двух основных классов, располагавших, с одной стороны, монопольным ресурсом, обеспечивавшим воспроизводство существующих порядков (традициями и обычаями, военной силой, землей или капиталом), а с другой стороны – трудом. Противостоящие стороны, как это ни парадоксально, имели больше сходств, чем различий. Прежде всего, это определялось сходной системой мотивов: как представители господствующих классов, так и трудящиеся стремились к максимально возможному присвоению материальных благ. Кроме того, что особенно существенно, оба класса были взаимозависимы: представители низших слоев общества не могли обеспечить своего существования без выполнения соответствующей социальной функции, высший класс не мог извлечь своей части национального богатства, не применяя для этого труда низших слоев.

Переход к «постиндустриальному» обществу происходит в качественно иной ситуации. Композиция двух основных классов с формальной точки зрения остается прежней; с одной стороны, мы видим новую доминирующую социальную группу, обладающую контролем за информацией и знаниями, стремительно превращающимися в основной ресурс производства, с другой – сохраняется большинство, претендующее на часть общественного достояния только в виде вознаграждения за свою трудовую деятельность. Однако теперь противостоящие стороны имеют больше отличных, нежели сходных, черт. Представители господствующего класса во все большей мере руководствуются мотивами нематериалистического типа. Во-первых, потому, что их материальные потребности удовлетворены в такой степени, что потребление уже становится одной из форм самореализации. Во-вторых, потому, что пополняющие его творческие работники стремятся не столько достичь материального благосостояния, сколько самоутвердиться в качестве уникальных личностей.

Напротив, представители угнетенного класса в той же мере, что и ранее, стремятся удовлетворить свои материальные потребности и продают свой труд в первую очередь ради получения материального вознаграждения, руководствуясь, таким образом, вполне экономическими в своей основе стимулами. Более того, в новых условиях господствующий класс не только, как прежде, владеет средствами производства, либо невоспроизводимыми по своей природе (земля), либо созданными трудом подавленного класса (капитал) на основе сложившихся принципов общественной организации, но сам создает эти средства производства, обеспечивая процесс самовозрастания информационных ценностей. Таким образом, низший класс оказывается более изолированным, чем ранее, и фактически не является для высшего класса «его иным», без которого в прежние эпохи тот не мог существовать. В результате претензии низшего класса на часть национального продукта выглядят менее аргументированными, чем, на наш взгляд, в значительной мере и объясняется нарастающее материальное неравенство членов высшего и низшего общественных слоев.

Это социальное противостояние отличается от прежних также и институционально.

Во-первых, ранее угнетенные классы обладали собственностью на рабочую силу, но были лишены собственности на средства производства. Социалисты, заявлявшие о необходимости отмены буржуазного строя, считали, что единственной возможностью разрешения этого противоречия является обобществление средств производства и придание им статуса так называемой общенародной собственности. Развитие пошло по иному пути, и сегодня мы имеем ситуацию, в которой, с одной стороны, многие представители трудящихся классов в состоянии приобрести в личную собственность все средства производства, необходимые для создания информационных продуктов. С другой стороны, представители господствующих классов также имеют в собственности акции и другие ценные бумаги, приносящие их держателям одинаковый доход вне зависимости от их социального статуса. Как и другие члены общества, они, разумеется, имеют возможность приобретать в личную собственность те средства производства, которые могут быть применены индивидуально. По сути дела, в течение последних десятилетий практически каждый случай перехода человека из среднего класса в интеллектуальную и имущественную верхушку общества в той или иной мере связан не столько с удачной реализацией его прав собственности на капитальные активы (для чего необходимо иметь их изначально и уже принадлежать к высшей страте), сколько с эффективным использованием интеллектуальных возможностей и находящихся в личной собственности средств производства для создания новых информационных, производственных или социальных технологий.

Таким образом, современный классовый конфликт разворачивается не вокруг собственности на средства производства, а формируется в результате неравного распределения самих человеческих возможностей; последние, однако, лишь отчасти предопределены принадлежностью человека к определенной части общества, но отнюдь не детерминированы этой принадлежностью в полной мере.

Во-вторых, на протяжении прежних эпох представители высших классов извлекали свои основные доходы через отчуждение прибавочного продукта у его непосредственных производителей, вынужденных уступать часть созданных ими благ под воздействием принуждения. Отчуждение прибавочного продукта служило механизмом концентрации материальных ресурсов и человеческих усилий там, где они были более необходимы; оно служило также развитию передовых форм производства, выступавших основой дальнейшего прогресса. Социалисты пытались преодолеть эксплуатацию посредством организации нового типа распределительной системы, однако эта попытка оказалась несостоятельной. Но эксплуатация становится достоянием истории по мере того, как меняется система ценностей человека, и удовлетворение материальных потребностей перестает быть его основной целью. Если люди ориентированы на духовный рост и самореализацию в творческой деятельности, а не на повышение материального благосостояния, то ни изъятие части производимой ими продукции, ни получение другими людьми прибыли от их деятельности не воспринимается ими как фактор, кардинально воздействующий на их мироощущение и действия. Эта трансформация освобождает от эксплуатации тех, кто осознал реализацию именно нематериальных интересов в качестве наиболее значимой для себя потребности. Оказавшись за пределами этого противостояния, люди обретают внутреннюю свободу, ранее практически недостижимую (но могущую использоваться порой малопредсказуемым образом). Так или иначе, классовый конфликт уже не связан неразрывно с проблемой эксплуатации и распределения собственности.

Итак: классовое противостояние нового типа отличается его обусловленностью социопсихологическими параметрами, в то же время оно характеризуется небывалой оторванностью высшего класса от низших социальных групп и автономностью информационного хозяйства от труда. Именно это обесценивает единственный актив, остающийся в распоряжении низших классов общества, в результате чего достающаяся им часть общественного богатства неуклонно снижается. Поэтому мы считаем, что конфликт, основанный на различии систем мировоззрений и ценностей, может породить больше проблем, чем экономическое противостояние прежних эпох.

Говоря о людях как о носителях материалистических или постматериалистических ценностей, социологи так или иначе рассматривают в качестве критерия нового социального деления субъективный фактор. Но реальное классовое противостояние еще не определяется тем, каково самосознание того или иного члена общества, или тем, к какой социальной группе он себя причисляет. В современном мире стремление человека приобщиться к постматериалистическим ценностям, влиться в ряды работников интеллектуального труда, не говоря уже о том, чтобы активно работать в сфере производства информации и знаний, ограничено отнюдь не только субъективными, но и вполне объективными обстоятельствами, и в первую очередь — доступностью образования. Именно интеллектуальное расслоение, достигающее беспрецедентных масштабов, становится базой всякого иного социального расслоения.

Проблемы, порожденные информационной революцией, не свести к технологическим моментам.

Люди, составляющие сегодня элиту, вне зависимости от того, как ее называть – новым классом, технократической прослойкой или меритократией, – обладают качествами, не меняющимися под воздействием внешних социальных факторов. Не общество и не социальные отношения делают человека представителем господствующего класса и не они дают ему власть над другими людьми. Сам человек формирует себя как носителя качеств, делающих его представителем высшей социальной страты. Специфические черты самого человека, его мироощущение, условия его развития, психологические характеристики, способность к обобщениям, память и т. д. – то, что называют интеллектом и что служит формой существования информации и знаний, – все это факторы, лимитирующие возможности приобщения к данному ресурсу. Поэтому власть и влияние замыкаются в узком круге людей – подлинных владельцев информации, социальная роль которых не может быть в современных условиях оспорена. Впервые в истории условием принадлежности к господствующему классу становится не право распоряжаться благом, а способность им воспользоваться.

Новое социальное деление вызывает невиданные ранее проблемы. До тех пор, пока в обществе главенствовали экономические ценности, существовал и некий консенсус относительно средств достижения желаемых результатов. Более активная работа, успешная конкуренция на рынках, снижение издержек и другие экономические методы приводили к достижению экономических целей – повышению прибыли или уровня жизни. В хозяйственном успехе предприятий в большей или меньшей степени были заинтересованы и занятые на них работники. Сегодня же наибольших достижений добиваются бизнесмены, ориентированные на максимальное использование высокотехнологичных процессов и систем, привлекающие образованных специалистов и, как правило, сами обладающие незаурядными способностями к инновациям в избранной ими сфере. Ставя перед собой в значительной степени нематериальные цели (или цели, в содержании которых экономический контекст занимает не главное место), стремясь самореализоваться в своем деле, обеспечить общественное признание разработанным ими технологиям или предложенным нововведениям, создать и развить новую корпорацию, выступающую выражением индивидуального «я», эти представители интеллектуальной элиты добиваются тем не менее самых впечатляющих экономических результатов. Напротив, люди, ставящие перед собой сугубо материальные цели, зачастую не могут серьезно повысить свое благосостояние. Дополнительный драматизм ситуации придает и то, что они фактически не имеют шансов присоединиться к высшей социальной группе, так как оптимальные возможности для получения современного образования даются человеку еще в детстве, а не тогда, когда он осознает себя недостаточно образованным. Помимо этого, способности к интеллектуальной деятельности нередко обусловлены наследственностью человека – а она складывается на протяжении многих поколений.

Именно здесь возникают противоречия, свидетельствующие о социальном конфликте, не принимавшемся в расчет в большинстве постиндустриальных концепций.

С одной стороны, описанная трансформация делает всех, кто нашел на рабочем месте возможности для самореализации и самосовершенствования, «выведенными» за пределы эксплуатации. Круг этих людей расширяется, в их руках находятся важнейшие ресурсы, от которых зависят темпы социального прогресса. Стремительно формируется новая постматериалистическая элита, но общество в целом управляется методами, свойственными материалистической эпохе; вследствие этого разрастается сфера, в пределах которой не работают те социальные нормы, которые представляются обязательными большинству населения. Общество, будучи внешне единым, раскалывается, и материалистически мотивированная его часть начинает ощущать себя «второсортной»; выход одной части общества за пределы эксплуатации оплачен обостряющимся ощущением подавления другой его составляющей.

С другой стороны, класс нематериалистически мотивированных людей, которые, как мы уже отметили, порой не ставят своей основной целью присвоение вещного богатства, обретает реальный контроль над процессом общественного производства и в его пользу перераспределяется все более и более значительная часть общественного достояния. Таким образом, новый высший класс получает от своей деятельности результат, к которому не стремится. В то же время члены общества, не обладающие ни способностями, необходимыми в высокотехнологичных производствах, ни образованием, пытаются решать задачи материального выживания, ограниченные вполне материалистическими целями. Однако сегодня доля их доходов в валовом национальном продукте не только не повышается, но и снижается по мере хозяйственного прогресса. Таким образом, люди, принадлежащие к новой угнетаемой страте, не получают от своей деятельности результат, которого жаждут. Различие между положением первых и вторых очевидно. Напряженность, в подобных условиях создающаяся в современных обществах, тоже не требует особых комментариев. С этим «багажом» постиндустриальные державы вступили в XXI век.

Единственно возможным вариантом разрешения этого противоречия нам кажется максимальное его обострение через снятие преград для технологического прогресса и допущение «естественной» поляризации общества, разделяющей его на класс интеллектуалов и остальную часть граждан. Сохраняя минимум государственной поддержки, нацеленной на тех, кто по объективным причинам не способен принимать участие в общественном производстве, следует сделать акцент на максимально широком доступе к нормальному образованию и предпринять все меры для утверждения образованности и таланта в качестве основных источников успеха современной личности. Этот процесс, как можно предположить, окажется вполне объективным и будет развертываться по мере осмысления людьми новых принципов социальной организации. Достижение представителями класса интеллектуалов нового, качественно более высокого уровня влияния, должно окончательно изменить принципы их мотивации, что было бы фактически невозможно, если бы хозяйственная власть принадлежала традиционной буржуазии.

В случае, если к этому времени изменившаяся ситуация будет осознана, высшие слои общества перестанут считать исходящие снизу требования противоречащими своим целям (во-первых, так как сами эти цели не будут сугубо материалистическими и, во-вторых, потому что запросы прочих членов общества также не будут сводиться к одним лишь материальным требованиям). Мы полагаем, что выход из складывающейся в настоящее время ситуации может быть только эволюционным; государству следует обеспечить все условия для ускорения «революции интеллектуалов» и в случае возникновения конфликтных ситуаций, порождаемых социальными движениями «низов», быть готовым не столько к уступкам, сколько к жесткому следованию избранным курсом, ибо только он, ведет к выгодному в конечном счете всем быстрому росту общественного богатства.

Главные выводы

Во-первых, сегодня в фокусе внимания обычно оказываются проблемы и вызовы, с которыми «постиндустриальные» общества сталкиваются в своих отношениях с остальной частью человечества. Говорят о кризисе ценностей, столкновении цивилизаций, отсутствии универсальных стандартов, растущей глобальной неуправляемости. Все это имеет место – однако данные проблемы не столько возникают за пределами развитых стран, сколько являют собой проекцию на остальной мир тех тенденций, которые развиваются в самих этих странах. Глобальное неравенство имеет в наши дни ту же природу, что и неравенство внутри «постиндустриальных» обществ – вся разница между ними заключена в масштабах, а они, в свою очередь, обусловлены тем, что внутри государств имеется развитая система перераспределения значимой части общественного достояния в пользу малоимущих классов, которая напрочь отсутствует в мире в целом. Существующее же в глобальном масштабе отсутствие взаимопонимания ничуть не более значимо, чем отсутствие социальной солидарности в развитых странах, до поры до времени скрываемое верностью «национальным» ценностям и символам. Поэтому важнейшей задачей в наступившем столетии мы считаем не установление некоего нового глобального порядка, а формирование, развитие и поддержание качественно новой социальной системы в рамках развитого мира. От успешности ее решения будет зависеть уже и все остальное.

Во-вторых, нельзя не заметить, что смена основного хозяйственного ресурса и формирование нового доминирующего класса неизбежно приведет к тому, что общества, предпочитающие не замечать происходящих перемен, окажутся не более успешными, чем недоучившиеся школьники, надеющиеся конкурировать с профессорами. Образование, умение оперировать информацией, развитие своих уникальных, но в то же время востребованных в мире, способностей – вот что должно стать приоритетом людей, которые не хотят провести свои жизни чернорабочими; а помощь своим гражданам в достижении этих целей должно более всего заботить правительства тех стран, которые рассчитывают быть если не «сверхдержавами», то хотя бы значимыми игроками в складывающемся ныне мире. Критерием «приспособленности» к его формирующемся реалиям выступает понимание вторичности материалистических ценностей и переориентация на задачи развития человеческих способностей как основного ресурса нового времени. И приходится с сожалением констатировать, что наша страна в очередной раз осознанно и добровольно избрала путь, прямо противоположный по своему направлению основной тенденции мирового развития.

Идеи о том, как с пользой провести время в изоляции, а также фото и видео из охваченных эпидемией коронавируса городов присылайте на адрес COVID-19@rosbalt.ru