«Мы бедные, но мы сексуальные» – сказал о Берлине его мэр, Клаус Воверайт.
«15-20 миллионная масса Москвы не производит ничего. Возьмите Новосибирск, там производят высокотехнологичную продукцию, самолеты […] а что производят в Москве, я не понимаю», – говорит глава администрации президента РФ Сергей Иванов.
Между этими утверждениями пропасть длиною в век, она - о смыслах города, и ее не перешагнуть, придется карабкаться.
Город, в котором мы живем - это еще одна кожа, которая облекает нашу повседневность. Почувствовать изменения сложно, потому что зеркало города, его хроника, событийная история, фото и плакаты всегда опаздывают. Взглянуть на город со стороны можно, только покинув его ради другого города, где время идет с иной скоростью, а пространство уступает времени. Тогда видно, что город живет, изменяет свое назначение.
Города, которые мы помним – это черно-белые кадры города времен индустриализации, бюджетообразующих предприятий, заводов, фабрик, парада поливальных машин, и отрядов мамаш с колясками. Так принято помнить Золотой век города у нас.
Такими предвидели город на рубеже XIX-XX веков, когда города создавались как механизмы, обслуживающие крупные предприятия. Основной целью города в индустриальный век было производство продукта, а человек, как движущая сила механизма, был включен в город особой процедурой – имел места для простоя и отдыха (спальные районы), производства (цеха, кабинеты и аудитории), починки (больницы), места пополнения жизненного ресурса. Город жил серией и однотипностью, функциональным разделением зон, четкими и заведомо просчитанными потоками человеческих перемещений.
Большая часть городов современного постсоветского пространства сложилась еще позже, в послевоенное время, когда город, вырастая из руин или ранее пустовавших мест, становится телом нации – большого советского народа.
Тревога различий, исторической памяти была спрятана за типичными и ровными домами, кварталами, улицами Строителей. Этот город был еще более функциональным, чем города конца XIX века. Он распределял и производил однотипного человека, его досуг и быт, точно так же, как распределял и производил металлы, ткани и продукты. Его промышленные предприятия, подобно кафедральным соборам прошлого, могли вместить все городское население и дважды в день вдыхали жизнь в улицы - в 9 утра и 6 вечера.
Из одного города сложно было уехать в другой, слишком мало оставалось других городов, чьи смыслы бы отличались разительно и заметно, где не было бы пресловутой улицы Строителей, парка Горько, улицы Ленина.
Символическая политика того времени имела свой табель о рангах – в украинских городах памятник Т. Шевченко не мог появиться раньше памятника В. И. Ленину, любой другой памятник не мог быть установлен раньше первых двух. Открытки того времени - города-заводы, города – стены, города-толпы и почти никогда – города – люди.
А затем город изменился. Неизбежность его изменений при этом не зависела от причин. Рост благосостояния и экологического мышления постепенно выводит крупные промышленные предприятия за пределы городов Европы и США, исчезновение плановой экономики СССР лишает смысла часть крупных городских предприятий, а смута последующих лет выводит людей из привычного ритма: дом-предприятие-дачный участок. Взаимодействовать с городом приходится новым образом - выходить на его улицы, понимать его возможности и все чаще возникает вопрос – зачем город?
Город сегодня – это, прежде всего, возможность совместной жизни и производство смыслов; рискованное и вероятное производство попыток быть разными и жить вместе.
Город больше не ограничивается промежутком между домом и работой, а предлагает различные возможности встреч, знаний, практик. Люди в городах ищут самореализации, которая не равна трудоустройству; анонимности и приватности, которые невозможны в селе или поселке. Сложной идентичности, которая не требует принадлежать к черному или белому, но обладает множеством оттенков. Город создает социальную драму, огромную театральную сцену на которой одновременно можно быть и зрителем, и актером.
Город все более соразмерен человеку, в то время как страна становится все более виртуальной, потому многие современные революции вырастают из протестов горожан, озабоченных судьбой городского публичного пространства. Отстоять право на город - таков лозунг многих современных городов от Стамбула до Рио-де-Жанейро, от Киева до Лондона. Свободно мыслящая, играющая, деятельная личность – самый опасный и самый очевидный продукт нового города.
Но и это не самое удивительное.
Вслед за вольнодумием большие города отныне производят желания. Не как политические центры, но как особые хронотопы, которые темпом, обрывками разговоров, городским пространством и поведением людей пробуждают желания изменений. Сложно принять человека желающего там, где привычно и безопасно видеть человека-у-станка. Сложно принять желание перемен как неопределенную открытость. Но у нас не будет другого города.
Ольга Духнич
