Почему в России гнобят жертв домогательств

Больше половины семей живут в ситуации домашнего насилия, но «сор из избы» выносить не принято. Поэтому людей раздражают истории о харрасменте, считает психолог Сергей Ениколопов.


В России национальные стереотипы, консервативные взгляды, патриархальные устои до сих пор сильны в обществе. © Svklimkin, CC BY-SA 4.0, Википедия
В России национальные стереотипы, консервативные взгляды, патриархальные устои до сих пор сильны в обществе.

История с недавними откровениями актрисы Елены Прокловой о пережитых в отрочестве домогательствах и шквал критики, обрушившийся на нее со стороны коллег по цеху, вновь подняли вопрос о том, почему на Западе и в России столь по-разному реагируют на эту болезненную проблему. Там люди публично скорее поддержат жертву, даже когда речь идет об истории многолетней давности, доказать в которой ничего практически невозможно. У нас же в подобных ситуациях принято гнобить жертву с разбегом реакций от «почему так долго молчала» до «у всех было, и ничего — выжили». В крайнем случае -в запасе всегда есть вариант «сама виновата». Почему так происходит и что это говорит о нашем обществе, рассказал «Росбалту» психолог Сергей Ениколопов.

— На Западе, когда всплывает какая-то история, связанная с темой сексуальных домогательств, агрессор нередко становится нерукопожатным и может даже лишится работы. В России же в подобных случаях люди склонны обвинять жертву — в том, что слишком долго молчала, или в том, что сама спровоцировала. Почему такое разное отношение в обществе к этой проблеме?

— Во-первых, на Западе о харасменте заговорили сильно раньше, чем в России — еще в 1990-х годах. В те годы я как раз был в Штатах, и поскольку не очень хорошо понимал, что это такое, мне в администрации одного института дали памятку. Там я выяснил, что, во-первых, я — как мужчина — могу начальницу прищучить, если она будет слишком долго разглядывать кончик моего галстука. Во-вторых, если я хочу прочитать бейдж на вашей груди, то и это может быть расценено как домогательство. Другое дело, что для этого у нас должны быть неравные отношения: я — начальник, вы — подчиненная. Причем тогда это была довольно конкретная административная история: как можно вести себя на работе, за какое поведение можно увольнять, и так далее. И разбирали эти истории не в судах, конечно, а внутри компании — по жалобе в отдел кадров. То есть — харасмент относится к ситуациям, когда начальник ведет себя с подчиненным так, что тот внутренне краснеет. У нас же харасмент почти смешали с изнасилованием, привнесли в это понятие дополнительные смыслы. Отсюда и разброд в трактовках и отношении к этому явлению.

Во-вторых, важно понимать, что об отношении к этой проблеме на Западе мы знаем только благодаря движению MeToo и крупным публичным скандалам, таким как история с Харви Вайнштейном. Но вы же понимаете, что это движение не возникло бы просто так, если бы в этой сфере у них все было нормально. Есть домогательства — есть реакция. Это движение возникло, потому что реакции не было. Причем реакции не было на текущие проблемы, а не на истории 20-летней давности.

— То есть: одно дело — реакция в публичном пространстве, другое дело — то, что реально происходит в обществе?

— Конечно. Скандалы, которые до нас доходят, связаны с публичными людьми. Сейчас, когда эта тема пришла и в Россию, наши медийные лица тоже стали рассказывать о своих историях из прошлого. Мы, как обыватели, не знаем, насколько они правдивы. Нужно понимать: когда речь идет о публичных фигурах, подобные истории могут использовать в политических целях или для пиара.

Но важно понимать, что на бытовом уровне и в России, и на Западе реальная картина с сексуальными домогательствами выглядит примерно одинаково. Косвенно это подтверждает и борьба против запрета абортов на Западе. За что там борются общественники? Один из основных аргументов — оставить женщине право на аборт, если беременность наступила в результате изнасилования. Таких случаев очень много. В середине 1990-х мы проводили большое исследование, и оказалось, что среди матерей, которые отказываются от ребенка, 11% забеременели в результате изнасилования. Я к тому, что цифры очень высокие. И сама по себе борьба за право на аборт как раз и есть серьезный показатель того, что на бытовом уровне проблема никуда не исчезла, какие бы правильные слова ни звучали в публичном пространстве.

— И все же отношение к этой теме у нас и на Западе разное, и даже на публичные истории, которые касаются сексуальных домогательств, мы реагируем по-разному. У нас сам посыл другой: «Подумаешь, домогались! Со всеми было, и ничего — пережили». Даже когда речь заходит о реальном изнасиловании, до сих пор можно услышать: «Не такое уж это и изнасилование, если она сама туда пошла». Почему?

— В нашем обществе есть неприязнь к людям, которые «выносят сор из избы». Истории про сексуальное домогательство как раз об этом. Причем, неприязнь эта существует почти на бессознательном уровне. Сознательно человек вам никогда ничего такого не скажет. В России национальные стереотипы, консервативные взгляды, патриархальные устои до сих пор сильны в обществе и слишком глубоко проникли в повседневную жизнь. Отсюда и рождается вот это «сама виновата».

Кроме того, в историях с домогательствами есть один очень скользкий момент: слово жертвы против слова агрессора. Вы говорите, что вы — жертва, а я говорю — не надо было такую короткую юбку надевать. Про юбку я утрирую, конечно. Но огромное количество изнасилований — это изнасилования на свидании. В таком случае считается, что первый шаг сделали оба, а дальше события можно интерпретировать как угодно.

То есть, если вы заявляете, что вас изнасиловали и домогались, извольте доказать. Негативное отношение в обществе к таким историям связано скорее с тем, что оно не верит в них, а не с тем, что у нас склонны осуждать жертву. Если факт домогательств или изнасилования подтверждает следствие, все общество однозначно встанет на сторону жертвы. Споры возникают как раз из-за того, что доказать в этой сфере ничего практически невозможно. Особенно если речь идет об историях 20-летней давности, которые стали всплывать под влиянием MeToo.

Кстати, вы знали, что из-за всех этих историй с домогательствами американские суды отказались от привлечения психоаналитиков в качестве экспертов по таким делам, потому что они навязывали жертвам ложные воспоминания. Были случаи, когда уже после приговора выяснялось, что люди невиновны, а воспоминания, которые транслировала жертва, были ненастоящими.

У нас на отношение к теме харрасмента влияет и общий уровень насилия в обществе. Лет 15 назад было большое социологическое исследование, которое показало, что примерно в 25% официальных и гражданских семей один из партнеров бьет другого регулярно. Еще примерно столько же применяют насилие время от времени. Семей, в которых нет домашнего насилия, меньше 50%. Поэтому, даже когда в публичное поле просачиваются истории о том, что муж бьет жену, у многих это вызывает негодование: «Я все 15 лет терпела, а эта сволочь пожаловалась». Агрессоры и вовсе не понимают, о чем речь, и поражены тем, что так, оказывается, нельзя. Важно понимать, что именно на этом фоне мы и говорим о домогательствах.

— Получается, что при таком уровне насилия в семьях многие просто не способны понять, в чем суть претензий?

— Именно. Вас не избили, не изнасиловали, вас просто схватили за задницу. На что вы жалуетесь? Это же показатель того, что у вас есть задница, причем, достаточно привлекательная. Вот логика большинства. Понимаете, у нас шкала восприятия другая, и люди реально не видят проблемы в том, что кто-то в хамской форме восхитился какими-то размерами вашего тела.

— Выходит, что, с одной стороны, люди просто не воспринимают всерьез жалобы на домогательства, с другой — больше склонны не верить жертве, чем наоборот. С чем связано это недоверие?

— У нас большая часть людей воспитана на недоверии ко всему: правительству, СМИ, теперь — социальным сетям. В лучшем случае, люди верят только своему собеседнику. Есть и еще одна вещь, которую нужно брать в расчет, — недоверие общества к нашим феминистским движениям.

В России феминизм победил в 1917 году, когда женщины получили право на образование, на занятие должностей, на участие в выборах. При этом в Западной Европе все основные изменения произошли уже после Второй Мировой. Там современные бабушки еще помнят, как получили свои права. А у нас уже некому рассказать, как тяжело приходилось женщине, которая не имела права получить образование, работать. В СССР в первом Уголовном Кодексе даже статья была об ответственности мужа за изнасилование своей жены. Ее отменили через 7 лет, кажется, потому что было много оговоров из-за имущества. Но это было. Тогда в стране реально защищалась сексуальная свобода во всем. Феминизму было не к чему стремиться. Мы боролись и выиграли, у нас уже нет антител.

Поэтому сейчас феминизм в нашей стране во многом привнесенный. Идеи, которые продвигают активисты, не находят отклика в обществе. Взять хотя бы борьбу за равные зарплаты. Я, как человек, воспитанный в Советском Союзе, точно знаю, что сотрудник, который занимал одинаковую со мной должность, получал столько же, сколько и я. Старший научный сотрудник любого пола не мог получать другую зарплату.

Сейчас появилась новая повестка, связанная с домогательствами и насилием, но и она не очень поддерживается обществом. Почему — я уже сказал. Кроме того, самих феминисток многие считают фриками. Если вы покрасили волосы в зеленый или розовый цвет, то все ваши сообщения как-бы спускаются на дельту ниже. Это я с сожалением говорю, ведь тематика, которой я занимаюсь — насилие, из-за этого теряет, потому что рупор не вызывает доверия.

Но главное — в голове у современных феминисток стремление, чтобы государство взяло на себя ответственность вбить в нас, обывателей, хорошие правильные мысли об интересующих их предметах. Они не общество хотят изменить. Они хотят, чтобы сверху пришли и через колено общество сломали в хорошую сторону.

Анна Семенец


Читайте также По подозрению в изнасиловании задержан сценарист, продюсер и режиссер Пол Хаггис

Правозащитники заявили, что Россия оказалась абсолютным лидером по процентному соотношению женщин, убитых близкими

ЕСПЧ обязал власти РФ выплатить 30 тыс. евро жителю Чебоксар, чья дочь стала жертвой домашнего насилия