«Мурино и Кудрово — будущие гетто? Сценарий вероятный, но не единственный»

Люди часто ассоциируют себя с районом, в котором живут, считает журналист Юлия Галкина.


© Фото со страницы Юлии Галкиной в Facebook

В декабре в издательстве «Бомбора» вышла книга «Истории домов Петербурга, рассказанные их жителями». Ее написали краевед Максим Косьмин, который известен подписчикам в Инстаграме как maax_sf, и журналистка Юлия Галкина, автор телеграм-канала fake empire. Фотографом выступил Антон Акимов, работавший над аналогичной книгой про московские дома. О книге, которую спустя месяц после ее выхода уже едва найдешь в книжных, о жителях домов, встречающих журналистов едва ли не со сковородкой, и о городе, где каждый район — это почти отдельный мир, в интервью рассказала Юлия Галкина.

— Сколько времени заняла работа над книгой? Как вы выбирали дома, о которых будете рассказывать?

 — Мы (Юлия и ее соавторы, Максим Косьмин и Антон Акимов — прим. ред.) недавно пытались вспомнить: кажется, мы впервые встретились весной 2017 года, когда на меня вышел Антон Акимов. Антон — фотограф предыдущей книги, которая была посвящена московским домам. Он переехал в Петербург и решил, что ему было бы интересно сделать такую книгу и про этот город. Какое-то время искал авторов и весной связался со мной, а ближе к лету 2017-го мы встретились с Максимом.

Работа над книгой шла два с половиной года. Два года ушло на поиск героев и домов, сидение в архивах, а потом еще полгода или больше мы ждали, когда все это вычитают, сверстают, утвердят, еще раз вычитают, утвердят — в общем, это оказался очень долгий процесс. 

Так что мы искали дома малоизвестные, а самое главное, чтобы в них были старожилы, люди, которые жили в них хотя бы несколько десятилетий. Не со всеми домами, к сожалению, так получилось, но мы к этому стремились. И нам удалось найти несколько домов, в которых поколения семей жили с дореволюционных времен, что для Петербурга огромная редкость. У меня таких домов три: во-первых, это дом на Большом проспекте П.С., 64 — там живет семья потомков довольно известных художников, у них даже сохранились то ли открытки, то ли письма начала ХХ века, адресованные в их квартиру. Во-вторых, это доходный дом Александро-Невской лавры на Невском, 153 — там живет семья Дианы Борисовой, причем несколько поколений по разным линиям жили в одном и том же доме и тоже с дореволюционных времен.

И, в-третьих, наверное, один из самых необычных домов — дом в Коломягах, дача Россетов (Тбилисская улица, 29 — прим. ред.). Там герои живут больше века, с тех пор, как дом построил их прадед, кажется. При этом в определенный момент дом превратился практически в коммуналку, но они продолжают там жить.

 — А как вообще можно узнать, что люди уже несколько десятилетий живут в одном и том же доме? Искать в архивах?

На самом деле, это то, что сами люди говорили. Они же знают, сколько поколений их семья живет в том или ином доме. Мы устанавливали, кто там в принципе жил, именно в доме, не в конкретной квартире, до революции, — в основном по залоговым книжкам, которые сохранились. Большинство доходных домов закладывали, перезакладывали, и там сохранялись ведомости с фамилиями жильцов и их чинами. Мы искали людей, которые жили поколениями, кидали клич в соцсетях либо искали по знакомым именно тех, кто живет давно. 

 — Я помню, что героя в Доме Лумберга Максим Косьмин искал через Инстаграм…

 — Да, с Домом Лумберга (Перекупной переулок, 9 — прим. ред.) получилось смешно. Это самый известный, наверное, дом из нашей книги, мы, как с Домом Бака, сомневались вообще, брать ли его. Мы делали главу про Невский, 146. И одна из жительниц дома очень сильно помогла нам с поиском людей в нём. Она сказала, что у нее есть комната в коммуналке в таком вот доме необычном, может, вы видели… И мы сначала туда сходили на экскурсию в автошколу (с 1960-х годов в доме Лумберга находится Ленинградская автомобильная школа, сегодня автошкола ДОСААФ России — прим. ред.). Мне кажется, туда до сих пор можно попасть периодически, очень странное заведение. Автошкола находится как раз в квартире, где жила семья архитектора Лумберга.

Потом мы решили наведаться в ту самую коммуналку, в которой на тот момент еще оставалась семья героини — сейчас, кажется, они уже съехали. Она нам сказала: в доме есть бабушки, живут давно, они, скорее всего, не захотят с вами общаться, но вы попробуйте. Мы с Антоном приходим в эту коммуналку, встречаем на пороге одну из этих бабушек. Я думала, она нас сковородкой стукнет. Общаться она категорически отказалась — как мне рассказали, потому что у нее есть очень сильное недоверие к чужакам. В свое время ее очень сильно обокрали люди, которые пришли под видом некой организации, и она им отдала все деньги.

Так что коммуналка оказалась очень веселая, населена веселыми жителями, которые совершенно не захотели ничего рассказывать и в основном не были старожилами. И уже подходит дедлайн, а я понимаю, что мне надо определиться: либо этого Лумберга добить, либо взять другой дом. И мы прибегли к последней мере — Максим дал объявление, откликнулась женщина, которая жила в доме с послевоенных времен, но сейчас уже не живет. Женщина, к счастью, с очень хорошей памятью, и благодаря ей мы этот дом включили в книгу. Я все жалею, что Антон коммуналку эту не сфотографировал!

 — Там же была бабушка со сковородкой!

 — Бабушка да, но она от нас убежала в свою комнату. А сама коммуналка очень живописная. Как и многие коммуналки, она очень разная по своему состоянию. В ней есть нормальная комната, квартира-студия фактически, с хорошим ремонтом в стиле лофт. Тут же выходишь за порог — и начинается трэш.

 — Как вам кажется, отличается ли жизнь на Ржевке от жизни в Коломне, жизнь в Нарвской заставе от жизни на Староневском?

 — Конечно, отличается. Например, Ржевка — это военный, такой совершенно деревенский быт, он даже не полудеревенский, а именно деревенский.

Там специфика в том, что рядом полигон, тот, куда жители еще по грибы ходят, и он снова сейчас стал действующим, как говорят, и это влияет на ритм жизни, на то, как она воспринимается. А жизнь на Староневском — это фактически центр города. Жизнь в Коломне довольно тихая и уединенная. Тут еще накладывает отпечаток транспорт, то, насколько район связан с другими частями города, и что в нем связи с этим происходит. Коломна тоже, конечно, довольно разная: в Новой Голландии одна жизнь, а дальше, в сторону Псковской улицы, уже совсем другое, там как раз тишина. Я помню, что когда социологи исследовали этот район, они отмечали в нем районе большую группу местных алкоголиков — тоже очень важная часть местной жизни.

В жизни на Петроградской стороне есть свой собственный ритм. Жизнь на Ржевке и в Коломягах — это именно что жизнь человека на окраине, причем в случае с нашими героями это вполне осознанный выбор. У них была возможность переехать куда-нибудь в район Комендантского проспекта, но они предпочли деревенский быт. 

Когда на нашу встречу с героями книги (на ней мы благодарили людей и дарили им книгу) пришел житель Ржевки, то он говорил, что все плохо, наступает новое строительство, и таких домов, как у него, практически нет, потому что люди либо продают участки под таунхаусы, либо естественным образом пожилые умирают, а родственникам это не нужно. У него там остался оазис старой жизни, а город наступает.

 — То есть люди себя так или иначе ассоциируют как минимум с районом, а как максимум с домом, в котором они живут?

 — Да, и это очень часто происходит. Например, герой главы про флигель Алексеевского дворца (Английский проспект, 2 — прим. ред.), Иван Квасов, довольно известный в узких петербургских кругах человек, так нам и говорил: у него была возможность уехать, поскольку он ученый, но его именно дом держит, и он там остается.

В какой-то момент человек, проживающий в определенной местности, начинает себя противопоставлять не столько условному москвичу, сколько условному жителю того же города, но пребывающему в других жилищных условиях. И да, есть довольно сильное противостояние, до степени ксенофобии, на словах, у жителей центра, которые считают, возможно, довольно справедливо, что бетонные монстры, муравейники — это ужас, и у жителей новых домов, которые не понимают, как можно жить в таком ветхом, разваливающемся, с тараканами и ржавой водой жилье. В общем, вопрос приоритетов, конечно.

 — Как вы думаете, может ли появиться книга, подобная «Историям домов Петербурга», посвященная хрущевкам, панелькам, многоэтажной застройке? Или идентичность потеряется? 

 — Сложно сказать. Я периодически делаю материалы про то, как живется в разных районах, — и писать про районы новостроек мне интереснее, чем про старое жилье, потому что социальные группы и социальные процессы там гораздо более ярко выражены. Люди активнее друг с другом кооперируются, общаются, появляются очень и очень явные соседские сообщества — в отличие от старого фонда, где связи, мне кажется, во многом потеряны, и Дом Бака в этом смысле большое исключение.

А вот где-нибудь в Шушарах у каждого дома есть группа в соцсетях, соседи общаются. Но при этом есть ощущение, что для многих это вынужденный выбор, что само по себе оксюморон, — но это просто жилье, которое они смогли себе позволить. А дальше уже интересно, как человек себя ведет: он может себя убеждать, что ему тут классно: хорошая среда, замечательные соседи, все новое, дом не будет разваливаться, как дом XIX века, — и человек будет нести эту мысль.

Я летом делала материал про патриотов новостроек в Мурино и Кудрово, и люди перечисляли достоинства жизни там, и это звучит довольно убедительно, на самом деле. А кто-то начнет впадать в депрессию. Когда я спрашиваю жителей новостроек (про хрущевки отдельно скажу), переехали ли бы они куда-нибудь отсюда, мне часто отвечают, что нет.

Мол, зачем нам жить в разваливающемся жилье в центре, у нас тут метро рядом, а если мы захотим в центр, то сядем и доедем. Или бывает, что переезжают люди из сталинок и тех же дореволюционных домов, и им нравится именно то, что все новое. Это как новая жизнь. В этом смысле интересно, что в массовом сознании эти районы воспринимаются как будущее гетто, место депривации. Это, конечно, вероятный сценарий, но не единственный.

 — А что с хрущевками?

 — Я этой темой особо не занималась в последнее время, но несколько лет назад делала материал про судьбу петербургской реновации на примере квартала хрущевок в Московском районе. Я брала две ситуации: человека, который хочет оттуда уехать и выступает за реновацию — у меня сложилось ощущение, что таких людей там большинство все же, как ни странно.

Тут срабатывает следующее соображение: если реновация, значит, мне дадут новое, отремонтированное жилье, а какого оно будет размера, качества — уже второй вопрос; их скорее волнует, где оно будет. Но есть, по крайней мере, была более малочисленная, но активная группа, представители которой говорили, что хрущевка — наш дом, трогать их не надо. Еще многое зависело от серии домов, хрущевки-то тоже очень разные. Героиня, которая хотела уехать, унаследовала квартиру, делала вялотекущий ремонт, и по конфигурации это было удивительное место.

Например, очень сложно было разойтись в коридоре, если человек, так сказать, бодипозитивный, попытался бы пройти из коридора в комнату, то он, скорее всего, застрял бы на полпути. А герой, который хотел остаться, — у него как раз с планировкой все было хорошо, ремонт еще был сделан в парадной. Район зеленый, малоэтажная застройка, более-менее соразмерная человеку, живет он там давно, привык — я бы на его месте тоже не хотела, чтобы меня переселяли в двадцатипятиэтажный дом на выселках.

 — Какие истории из книги оказались для вас самыми запоминающимися?

 — У нас было несколько героев в Доме Александро-Невской лавры, в том числе семья Дианы Борисовой и семья Александра Козлова, человека, с которым я общалась только по Скайпу, потому что сам он переехал в Беларусь. Они не знакомы, но рассказали одну и ту же историю, которую им, я так понимаю, поведал кто-то из родственников, и истории эти абсолютно идентичны. Блокада, в квартире осталась прабабушка, она голодает и вдруг вспоминает, что в доблокадные времена ей делали невкусные бутерброды. Она их забрасывала на печку (никто об этом не знал), бутерброды давно засохли и лежат на этой печке. Она их достает, готовит из них суп, ест, и эти бутерброды ее спасают.

Потом оказалось, что у Максима тоже есть такая история в одном из домов. Мне кто-то из подписчиков в Телеграме подсказал, что такой сюжет еще есть у писателя Вадима Шефнера. Видимо, это один из распространенных блокадных нарративов.

 — А вы довольны тем, какой книга получилась?

 — Я бы все переписала. Свои главы так точно. Я бы очень сильно укоротила, потому что, мне кажется, очень много избыточной информации.

 — В плане архивных данных или человеческих историй?

 — И архивных, и человеческих. Некоторые вещи я бы сильно сократила и переписала более живым языком, сосредоточившись именно на историях, нежели на фактических данных — то есть не на том, на чем любят сосредотачиваться тру-краеведы: в таком-то году Иван Иваныч построил дом в таком-то стиле.

Нет, мне кажется, других больше интересует в этой книге — и меня тоже —именно человеческие истории, несмотря на то, что я сказала про устные истории в иерархии источников. Это все же остается самой интересной частью, за что героям большое спасибо. Еще очень не хватает научного редактора — человека, который просто пройдется по фактам.

И это беда не только нашей книги, а вообще, я так понимаю, большей части литературы, выходящей в России. Поскольку мы не историки и многие вещи можем просто не знать, взгляд со стороны очень бы помог причесать и выловить блох. У меня есть жуткая ошибка. В главе все про тот же Дом Александро-Невской лавры оживает товарищ Киров и является троюродной бабушке или прабабушке героини, и спасает ее, и отправляет домой. Это не Киров, конечно, потому что понятно, что Киров к тому моменту уже лет восемь как был убит.

Беседовала Елена Васильева

Полный текст интервью читайте на сайте «Петербургского авангарда»


Ранее на тему Варламов назвал Мурино «экспериментом над людьми»

Смольный подал иск против «Метростроя» из-за станции метро «Спортивная»